Семь без козыря, или Записки выжившего

Семь без козыря, или Записки выжившего

Всё началось с безобидной фразы.
«Приходи в пятницу, поиграем в преферанс. Душевно посидим, чайку попьём».
Душевно. Чайку. Я ведь верил. Я был молод, наивен и не знал, что словосочетание «душевно посидим» в контексте преферанса означает примерно то же, что «небольшая операция» в контексте хирургии. Формально правда. По существу — садитесь, пишите завещание.
Дядя Федя познакомил меня с этой игрой в том возрасте, когда человек ещё верит людям. Ему было шестьдесят два, мне — двадцать восемь. Разница в тридцать четыре года — это примерно столько, сколько он играл в преферанс, пока я учился ходить, говорить и совершать другие бессмысленные действия.
Компания собралась у него дома: кухня, обитая клеёнкой, абажур с бахромой, запах котлет и старого линолеума. Уютно, как в музее советского быта. На столе уже лежала потрёпанная колода — такая старая, что карты, кажется, помнили ещё живого Сталина.
Кроме дяди Феди присутствовали двое.
Тётя Рая — соседка с третьего этажа. Маленькая, круглая, в халате с незабудками. Внешность добродушной бабушки из рекламы молочных продуктов. В игре — Чингисхан в незабудках. Она резала противников медленно, методично, и при этом успевала вязать. Спицы постукивали в такт чужим несчастьям.
Николай Артёмыч — пенсионер, бывший бухгалтер. Лысый, тихий, в очках, которые съезжали на нос. Смотрел на карты с видом человека, сверяющего дебет с кредитом. За весь вечер сказал, возможно, двадцать слов. Остальное говорили его карты — и они были красноречивы.
— Значит, правила простые, — начал дядя Федя с интонацией человека, который говорит неправду.
Правила преферанса простыми не бывают. Это как сказать «квантовая механика — это просто физика». Технически верно. Практически — издевательство.
Он объяснял двадцать минут. Я кивал, делал вид, что понимаю, и думал о своём. Улавливал обрывки: «прикуп», «гора», «пуля», «вистовать». Звучало как заклинание из книги, которую лучше не открывать.
— Вопросы есть? — спросил дядя Федя.
— Нет, — сказал я. Первая ошибка вечера.
Сдали карты. Я посмотрел на свои и ощутил примерно ничего, потому что не понимал, хорошо это или плохо. У меня было несколько фигур, какие-то масти, карты лежали в руке и ждали, пока я совершу с ними что-нибудь непоправимое.
Тётя Рая, не отрываясь от вязания, объявила:
— Семь червей.
Николай Артёмыч сказал «пас» таким тоном, будто закрыл вопрос навсегда.
Дядя Федя посмотрел на меня:
— Ну?
Я посмотрел на карты. Карты смотрели на меня. Мы не понимали друг друга.
— Пас, — сказал я. Единственное слово, значение которого я знал точно.
Тётя Рая взяла прикуп. Положила туда две карты. Объявила семь.
— Вистуешь? — спросил дядя Федя.
— А надо?
— Если хочешь играть против неё — да.
Я не знал, хочу ли я играть против тёти Раи. Тётя Рая вязала и улыбалась. Что-то в этой улыбке мне не нравилось.
— Нет, — сказал я.
Николай Артёмыч вистнул молча. Тётя Рая сыграла семь червей так, как будто делала это во сне. Взятки падали на стол с тихим неотвратимым стуком, как капли дождя в бочку.
Дядя Федя что-то записал в пулю.
— Это нормально? — спросил я.
— Для неё — да, — ответил он. — Для Коли — нет.
Николай Артёмыч снял очки, протёр их и снова надел. Это, как я потом понял, был его способ выражать все эмоции разом.
Следующие сорок минут я преимущественно пасовал. Это была моя тактика: не понимаешь — не лезь. Разумно, осторожно и, как выяснилось, тоже неправильно. Потому что в распасах пасовать нельзя, там нет такого варианта, и когда дядя Федя сказал «распасы», я кивнул с видом знатока, хотя понятия не имел, что это такое.
Распасы объяснили мне всё про человеческую природу.
В распасах каждый пытается не взять лишних взяток. Казалось бы, благородная цель. На практике это означает, что все трое стараются передать тебе карты, которые ты не хочешь, с нежностью людей, дарящих ненужный подарок. Завёрнуто красиво. Внутри — ужас.
Тётя Рая подкладывала мне взятки, не прерывая вязания. Я смотрел на её спицы и думал: это метафора. Она плетёт что-то, и я — часть узора.
Николай Артёмыч работал точнее: он знал, что у меня на руках, хотя я ему не говорил. Может, считал карты. Может, читал мысли. Я допускал оба варианта.
К концу первого круга моя часть пули выглядела как кардиограмма человека, которого только что очень сильно напугали.
— Ничего, — сказал дядя Федя ободряюще. — Сначала всегда так.
— А потом?
Он подумал:
— Потом привыкаешь к тому, что так бывает.
Утешение специфическое, но честное.
Второй круг принёс мне первую самостоятельную игру. У меня на руках лежало что-то похожее на масть — пять бубей плюс ещё кое-что.
— Семь бубей, — сказал я и почувствовал укол гордости первооткрывателя.
Дядя Федя взял паузу. Тётя Рая подняла глаза от вязания. Николай Артёмыч снял очки. Три пары глаз — один момент. Картина называлась «Сейчас мы тебя научим».
— Вист, — сказала тётя Рая.
— Вист, — сказал Николай Артёмыч.
Оба вистнули. Это значило, что они будут играть против меня вместе. Командный дух, чёрт бы его побрал.
Прикуп принёс мне трефового короля и бубнового валета. Один из них был нужен, другой — нет. Я положил не того.
Игра пошла. Первые взятки мои. Потом что-то пошло не так. Потом пошло совсем не так. Потом я взял шесть взяток вместо семи и понял, что мне нужна была ещё одна, которую я только что самолично уничтожил неправильным сносом.
— Сели, — констатировал дядя Федя. Голос его был нейтрален, как голос диктора при сообщении о погоде. Дождь. Семь взяток не набрано. Примите меры.
Гора выросла.
— А почему «гора»? — спросил я.
— Потому что взбираться тяжело, — сказал дядя Федя. — И падать больно.
Поэтично. Исчерпывающе. Бесполезно.
Часам к десяти произошло событие, которое преферансисты называют «мизер» и говорят об этом либо с мечтательностью, либо с посттравматическим синдромом.
У Николая Артёмыча на руках, судя по всему, лежали сплошные мелкие карты. Он объявил мизер тихо, почти шёпотом, как будто признавался в чём-то интимном. Очки поправил. Сел ровно.
Дядя Федя и тётя Рая переглянулись.
Что началось дальше — это был не преферанс. Это была охота. Два опытных охотника, один лес, один зверь. Николай Артёмыч был зверем, и он это знал.
Они выстраивали комбинации. Меняли очерёдность ходов. Делали вид, что ходят случайно, а сами загоняли в угол. Тётя Рая при этом ни разу не остановила вязание. Это было самое страшное.
На восьмом ходу Николай Артёмыч взял взятку. Небольшую. Обидную. Единственную лишнюю.
Мизер не состоялся.
Он снял очки. Долго держал их в руках. Надел обратно.
— Хорошо сработали, — сказал он, обращаясь к тёте Рае. Тётя Рая кивнула. Спицы не остановились.
Я спросил, помогает ли опыт. Дядя Федя ответил неожиданно серьёзно:
— Опыт помогает понять, когда именно тебя обыгрывают. Чтобы ты мог это оценить.
— Но не предотвратить?
— Иногда. Если повезёт.
— А в чём тогда смысл?
Он посмотрел на меня с тем выражением, с которым смотрят на человека, который только что спросил, в чём смысл жизни, перед самым десертом.
— В том, — сказал он медленно, — что ты сидишь вот так, и рядом люди, которых ты знаешь сто лет, и у всех на столе карты, и всем одновременно и хорошо, и немного плохо. Это редкость.
Тётя Рая добавила, не поднимая глаз:
— И чай горячий.
Николай Артёмыч ничего не добавил. Но очки не снял. Это, как я уже знал, тоже что-то значило.
Мы доиграли пулю около полуночи. Я был в глубоком минусе, который дядя Федя деликатно назвал «рабочим результатом для первого раза». Тётя Рая победила. Николай Артёмыч пришёл вторым. Дядя Федя третьим. Я — четвёртым, что особенно обидно при игре втроём.
Расходились медленно. Тётя Рая уходила с вязанием под мышкой. Николай Артёмыч молча пожал руки. Дядя Федя убрал карты в коробку с той же аккуратностью, с какой убирают что-то ценное.
— В следующую пятницу придёшь? — спросил он.
Я стоял в прихожей с ощущением человека, которого только что качественно и профессионально переиграли, и думал: нет. Больше ни за что. Это унизительно, это непонятно, это слишком сложно и слишком долго.
— Приду, — сказал я.
Дядя Федя кивнул без удивления.
Потому что преферанс устроен именно так: он тебя проигрывает, а ты возвращаешься. Снова и снова. Не за победой — за тем, чтобы сидеть вот так, с картами в руках, рядом с людьми, которым тоже немного плохо.
И это, как ни странно, достаточно.