Доппельгангер

Читатель! Все персонажи и события не имеют ничего общего с реальностью. Повесть не несет цели оскорбить чьи-то взгляды и чувства. Это лишь плод больного воображения.

Протяжный звук разразился в это пасмурное утро. Ненавижу этот чертов будильник. Вставать совершенно не хотелось. 6:25. Кто придумал эти понедельники? Сев на край постели, я посмотрел в окно. Всю ночь шел дождь, листья опадали с новой силой. На дворе был октябрь. Осень была для меня тяжелым временем, хотя, может быть, мне это лишь казалось. Я встал, быстро начал собираться. Время шло с бешеной скоростью. Не успев толком продрать глаза, надел первое выпавшее из шкафа и вышел из дома. «Надо бы прибраться», — подумал я. Думал я так каждый понедельник. Недели пролетали, а моя старенькая квартира в спальном районе за МКАДом, так и не дождавшись от меня исполнения обещаний, чахла под грудой пыли и несбывшихся надежд. Закрывая дверь, я осмотрелся. Усталость, накопившаяся за годы беспробудной работы, сказывалась на моем самочувствии. Я давно уже потерял весь пыл молодости. Закаты стали тусклее, а мысли проще. Я старел. Думы захлестывали меня без остатка, пока я шел к своей повидавшей виды «девятке». Сев в машину, бесцельно посмотрел в окна соседей. Знают ли они, чего хотят? Понимают ли себя , или выбирают не думать, не искать ответов? Я не знал, да, впрочем, это было и не важно. Двигатель затарахтел с третьего раза, машина тронулась, и я поехал туда, куда ехать совершенно не хотел.

Уже тридцать лет я работаю в психиатрической больнице. Нет, я не могу сказать чего-то плохого — работа не пыльная, копеечку получаю — на хлеб с маслом хватает. Дело не в этом. Просто… я всегда хотел добиться чего-то значимого, стоящего. Но не сложилось. Сейчас должна пойти тирада о том, кто и в чем виноват. Но я знал, кто действительно виноват. Ремесло взывает к критичности. На том и порешив, окончательно растоптав себя в этот злополучный понедельник, незаметно для себя доехал до парковки своего пристанища. Ехать было недолго, в 80-х получил квартиру по распределению как молодой специалист. Знал бы, что всё обернется именно так , выбрал бы я это поприще? Времени до начала моего рабочего дня было совсем немного, но, дабы оттянуть момент входа в отделение, я закурил. Было холодно, пальцы замерзли. Теплый дым сигареты грел и обволакивал. Я заплакал. Да, прямо так, когда мою разработку назвали «детскими мечтами» и отправили в утиль. Собравшись, успокоился и постарался заглушить поток мыслей. Выкинув бычок, открыл дверь и зашел в свою обитель несбывшихся исканий.

Я сделал утренний обход, проверив состояние своих пациентов, скорректировал препараты моим постояльцам и принялся за документацию. Утро было обычным, таким же, как и всегда. Заварив кофе, я уселся в свое потрескавшееся кресло в моем любимом кабинете. Единственное место, которое вызывало во мне хоть какие-то чувства. На стенах висели фотографии моей молодости — день поступления в мед, где моя рожа расплывалась в такой яркой улыбке; первые конференции и награды, которым я был безмерно доволен и воодушевлен на новые подвиги; день выпуска из ординатуры, где я также давил «лыбу» в этой дурацкой шапочке… Тогда всё было хорошо, или мне так казалось? Убедил ли я себя в успехе на этом чёрством пути? Не знаю, впрочем, годы утрясли свое, и сейчас я сижу с чашкой кофе «три в одном» и думаю о былом. Ах, молодость, как ты беспечна и наивна. Размышления довели меня до нервозного состояния, и кресло уже не казалось таким замечательным. Я вышел покурить. Сигареты — единственные мои друзья на протяжении этих десятилетий. Они не предадут, они всегда были, есть и будут рядом. Да, с каждой новой затяжкой я ощущал тепло, которое заполняло во мне дыру экзистенциальной пустоты. Так сладко, словно в колыбели. За своим минутным успокоением я и не заметил, как простоял на этом крыльце дольше положенного. Пора было возвращаться. Новый день — новые пациенты. Вдохнув самый едкий дым около фильтра и выбросив бычок одним щелчком, я направился в кабинет. У входа меня уже ожидала очередь из медбратьев с новыми пациентами. Так начался мой понедельник, такой же, как всегда, ничего необычного.

Приемы проходили гладко. Я спокойно определял пациентов по палатам, верно ставил диагнозы и назначал соответствующее лечение. Мой многолетний опыт располагал к профессионализму. Всё бы ничего, оставался последний пациент перед концом моего рабочего дня. В мыслях я уже был дома, потягивая дешевый портвейн под какой-нибудь артхаус из нулевых, и размышлял о бренности бытия. Но тут зашел мой «гость» — мужчина лет тридцати пяти, нервной походкой «под руки» с медбратом. По данным анамнеза я увидел, что пациент наблюдается уже около десяти лет с пометкой «буйный». Внешне он был неопрятен — одежда, точнее, лохмотья, которые от неё остались, смахивала на «что-то из XIX века», волосы сальные, зрачки расширенные, тело с явными признаками кахексии. При этом речь его во время банального сбора анамнеза была вычурная, наполненная сложными конструкциями с французским акцентом. Ну и, естественно, замедленная после вколотых на «скорой» антипсихотиков. Медбрат покинул нас, выйдя за дверь, убедившись в отсутствии угрозы. И только тогда мой «гость» стал более откровенным. Его история, с одной стороны, была такой же, как и всегда, но, с другой, что-то в ней было не так:

— Док, я не уверен, что Вы сможете мне помочь. Не принимайте на свой счет, но мне кажется, моя проблема чуть-чуть выходит за рамки Ваших компетенций.
— Ну что Вы, голубчик, мы обязательно найдем решение Вашей проблемы. Я прошу Вас, будьте предельно откровенны со мной, и тогда у нас всё получится. Что случилось? Расскажите, пожалуйста, поподробнее. Как Вы думаете, почему Вы оказались здесь?
— Док, Вы уверены, что готовы к моему рассказу?
— Конечно, дорогой мой, вещайте, прошу.

Как всегда, я не придал значения увещеваниям своего «гостя». Мне нужно было войти в его мир, понять фабулу бреда. Я был расслаблен и не ожидал ничего нового. Работа-работа, обычная работа. И мой пациент начал вещать:

— Пусть так. Мне никогда не верили, не думаю, что поверите Вы. Впрочем, это уже и неважно. Я знаю, мне осталось недолго. Я сделал всё, что мог.
Ну что ж, родился я в 1815 году в далекой провинции, на заре восстания декабристов. Мой отец был взглядов иноверческих, западных. Спустя несколько лет после Отечественной войны 1812 года и моего рождения он изменился — не появлялся дома, практически забросил службу. Мать, простая девица из высшего света, совсем потеряла рассудок — умоляла его вернуться к семье, пыталась повлиять на него через родственников — всё бестолку. Он словно потерял связь с реальностью, потерял свою Самость. Так проходили годы, я рос смышленым ребенком, хорошо учился, но служба, высший свет, «нареченные» друзья и флирт светских дам меня вовсе не интересовали. Я мечтал об открытиях, приключениях и тайных мирах. Но моей главной страстью была живопись. Родственники матери, благодаря своим высоким чинам, определили меня на формальную службу, поэтому я практически не выбирался из своей мастерской. К тому времени отец словно испарился. Мать была в отчаянии, единственным утешением для неё стал морфий. Она закрылась от бомонда и медленно оседала на софе залы, ставшей для неё кельей, как едкая пыль на моих творениях. Я не хотел видеть, как она рвет себе сердце, и ушел в творчество так, как только мог. Я писал картины до изнеможения — образы французских сказаний, древних скандинавских эпосов, красочных хитросплетений своих безумных сновидений, теряя рассудок в дурмане «зелени Шееле». Я не помню, сколько я провел времени во власти искусства, но однажды случайно увидел свое отражение — исхудалый лик, длинные сальные волосы, обезображенные болью глаза. Я испугался, ибо тогда я почувствовал, что становлюсь версией отца, но покалеченной с ещё большей силой. В этой чехарде мыслей я застыл, как изваяние древних скульпторов, постепенно понимая своего отца. Да, мне было несладко, но каково же было мое удивление, когда в двери моей мастерской постучался Он. Он выглядел как Я, нет, он был Мной. Доппельгангер. Он улыбался так жутко, что моя кровь закипала в жилах. Я не понимал, что чувствую. Испытал ли Я ужас или гнев, или же такое липкое, манящее чувство интереса? Я не успел осознать. Он шел на меня. Я отступал, пятясь, роняя скарб моей мастерской. Он улыбался всё шире, пока его рот не исказился, разорвав щеки до ушей. Я упал в оцепенении, но продолжал смотреть на него, на то, как кровь вперемешку с черной слизью капала на мою рубаху. Тогда он сказал: «Порок выбирает любого глашатая, твой долг, заплатив за грехи проотца, — порушить устои порядка, прибегнув к потехе над супостатом». И растворился в тени миража. В ужасе я выбежал из мастерской, направляясь в неизвестном направлении. Ноги перестали меня слушаться. Я потерял сознание. Очнулся, не понимая, где я и что происходит. Я сидел посреди незнакомого мне града. Всё было чужим, ненастоящим. Вокруг сновали люди в странных одеждах, ездили странные механизмы и здания, я никогда прежде не видел таких зданий. Они были высокими, похожими на муравейники. Я думал, что тронулся умом. Не знаю, сколько я просидел в таком состоянии, но тут ко мне подошел человек, тогда я не понимал, что это новая государственная служба — милиция. Милиционер спросил меня, всё ли в порядке, и попытался оказать помощь, но я успел притвориться спокойным и ретировался подальше. Я шел, не веря своим глазам. Случайно, даже не понимая как, заметил, что в руках у меня находилась книга. Спрятавшись в каком-то переулке, я начал читать. Это был дневник моего отца, где он рассказал свою историю. Я никогда не испытывал подобных чувств. Отец описывал то, что только недавно произошло со мной. Отец столкнулся с ним, то есть со своим обличием, которое твердило ему ту же самую присказку. Отец пытался понять, что ему делать, на протяжении двадцати лет, но так и не нашел ответа. Он пришел за ним ровно через двадцать лет и закончил мучения. Дневник кончался тем, что Отец молил меня узнать ответ, дабы не пострадал больше ни один человек.

Мне пришлось приспосабливаться. Спустя время я понял, что оказался в будущем, в Советском Союзе 1983 года. Я мимикрировал под гражданина, потерявшего память и паспорт. Восстановился и начал поиски, прикрываясь «новой личностью». Прошло сорок лет, и я не нашел ответа. Я знаю. Он придет за мной, скоро придет. Ну как Вам, Док, моя история?

Я чувствовал себя не в своей тарелке, было что-то в рассказе моего пациента странное, настоящее. Но у меня не было выбора, я должен назначить ему лечение. И я ответил:

— Очень занятная история, друг. Всё обязательно прояснится, но для начала тебе нужно отдохнуть и успокоиться. Мы обязательно со всем разберемся.

И он ответил:

— Я говорил, что Вы не поверите мне, Док, как и все.
— Ну что Вы! Голубчик мой! Я верю! Только для начала Вам правда стоит отдохнуть.

Больше он ничего не сказал.

Я выписал назначение и отпустил его с медбратом. Не заметив, как доехал до дома и обосновался перед телевизором со своим «ритуальным напитком», я просидел до поздней ночи. В два часа я услышал звонок. Это был дежурный нашей больницы, который сказал:
— Ваш пациент вскрылся сегодня ночью, написав на стене какие-то странные стихосложения. Не могли бы Вы приехать?

Ответив положительно, я немедленно ринулся собираться. Уже готовясь выходить, я услышал стук в дверь. Я посмотрел в глазок. Там был Я. Я понял…