Три небольших рассказа

                Батяня
    
      В каждом полку есть своя «Девятая рота» и свой «Батяня-комбат».
      Наш  - командовал полком, батальонов уже не было. Потерял в бою с моджахедами глаз, потому с каждым новым призывом проходил «переаттестацию» среди молодняка от «одноглазого» - до «Батяни». Кончил ту войну полковником, умер – генералом, но до смерти помнил поимённо тех, кто сражался рядом с ним среди палящих афганских гор и дефиле. И потому на редких послевоенных встречах однополчан у Большого театра, когда он неизменно дарил своим «шурави» плоские и нелепые береты-афганки, мы, ветераны, воспринимали, их как награды.
      Со  временем всё меньше нас приходило на встречу, всё труднее нам было узнавать друг друга, а теперь нам, ещё продолжающим жить, афганки никто не подарит…

      В последнюю осень войны очередное пополнение из мобилизованного молодняка прибыло вовремя. Было оно хорошо обучено и экипировано, с задором в глазах. Не скажу, что все рвались в бой, но и робости особой в их поведении не замечалось. Батину рекомендацию: «Притирать постепенно!» мы уже знали и выполняли её неуклонно, но беспокоило то, что в этот раз особенно много скопилось в полку дембелей, и их отъезд в Союз заметно подорвал бы наши боевые возможности.
      Приказ «сверху», о задержке демобилизации на полгода, был весьма огорчителен, но  по-человечески  понятен, и был принят нами в глубине души одобрительно, так как был он глубоко рационален.

      В очередную «ходку» мы ушли двумя сводными ротами – одни «старички». Мы  понимали, почему Батяня так распорядился, и одобряли: его приказ: «Так и надо!».
      Вернулись мы все, правда – не все живые. Кто не мог идти – вынесли, в том числе и двухсотых.
      Встретили нас необычно. На «плацу» были выстроены все, свободные от дежурного распорядка, и не поротно, а двумя группами. И первая из них, которую мы оценили как «старички», и вторая, в которой были сплошь незнакомые лица, стояли раздельно. Вместо традиционного дежурного  рапорта  с последующим роспуском на суточный «отсыпной» (после сдачи имущества и чистки оружия), Батя взял слово: поздравил  нас с возвращением и с успешным выполнением задания совсем неуставной фразой: «Спасибо, вам, сынки!», и, повернувшись к строю салаг, произнёс: «Запомните, бойцы, кто-то из вас продолжит жить, благодаря этим героям!». Потом, вернувшись к нашему строю, обнял каждого из нас, начиная с правого фланга, не пропуская  никого, повторяя: «Спасибо…, спасибо…!». И мы впервые увидели, как из его уцелевшего глаза капала слеза.
      Так мы узнали, что война кончилась.
      Последним подарком нам от отца-командира стало то, что все, выслужившие срок, были отправлены домой ещё в декабре, и хоть блуждали ещё, не в силах распрощаться со своими боевыми товарищами, по «своим» городам, но Новый год встретили с родными.
А полк, во главе с Батей, перешёл речку только в феврале. 

Афганская война продолжает доставать нас и через тридцать лет. Всё реже я встречаю побратимов в плоских афганских шапочках у Большого театра. Всё чаще на них смотрит с недоумением молодёжь, не понимая, что за нелепый головной убор объединяет их, не осознавая, что многим из них  обязана своей жизнью и молодостью спешащая мимо них  юность.
А плоская шапка-афганка бережно хранится у меня в шкафу наряду с голубым беретом.
                24.03.2026

                На концерте

      В далёкой юности я прочёл повесть о потрясении, которое испытал юноша, из любопытства забредший в рижский костёл и впервые услыхавший там орган. Это описание впечатлило меня. Большим любителем музыки, тем более – серьёзной, я не был, но мне захотелось вживую послушать эти своеобразные мелодии: в кино я их небольшие отрывки уже слышал,  и любопытство к ним уже поселилось в моей голове.
      Возможность такая представилась много позже, во время годовой  командировки в Дрезден, где у меня были для этого и временн;е, и материальные возможности. Замечу, что привыкший к пышному убранству православных церквей, я был сначала озадачен аскетизмом лютеранских соборов, а потом нашёл, что именно такая скромность хорошо сочетается с характером органной музыки. Мероприятие, которое я тогда впервые посетил, было не службой, а именно концертом  местного органиста  для прихожан.
      Потрясения особого я не испытал, но какое-то возвышенное воздействие на гены явно произошло, так что вернувшись на Родину, я стал интересоваться возможностями послушать этот инструмент. Удавалось это, по разным причинам, редко: пару раз – в костеле на Грузинской, один раз – в Питере. В лихие «девяностые», гуляя по Москве (единственное бесплатное тогда развлечение), я набрёл на лютеранский храм в Китай-городе, где под орган шли регулярные службы. Заглянул поинтересоваться, можно ли попасть на них, послушать орган. Оказалось – можно, вход свободен: заходи, опусти в ящик посильное пожертвование и сиди, слушай. На вопрос: «Велик ли размер пожертвования?» служка ответил: «Кто сколько может, обычно не меньше ста рублей!». Посещение не состоялось, так как  в то время непредусмотренные траты ста рублей пробивали бы существенную дыру в бюджете моей семьи.
      Но в храм этот я всё же попал, правда – много позже, спустя четверть уже следующего века: на юбилей друзья подарили мне билет на концерт, в котором исполнялись на органе известные мелодии популярных композиторов поп-музыки. Любопытство одолело меня…
      С порога начались приятные неожиданности. При регистрации билетов зрителю выдавали буклетик с описанием истории храма. Кроме того оказалось, что зрителя ожидает не чисто органный концерт, а работа органиста с небольшим молодёжным эстрадным оркестром  и трансляцией на внутреннюю поверхность купола цветного сопровождения отвечающих музыке природных пейзажей. Место моё оказалось в самом центре храма, я сел на удобную скамью и погрузился в приятное ожидание, которое вскоре аукнулось не таким приятным впечатлением.
Концерт открылся небольшой органной пьесой, ко второму номеру вышел оркестр и расположился перед алтарным возвышением: Прямо перед алтарём стоял рояль, перед ним, по праву руководства, расположились дирижёр-флейтист и солист-саксофонист, а по сторонам рояля - духовые и струнные. Такое расположение меня насторожило и, как выяснилось, не без оснований.
Два фронтмена и так играли слишком громко, а их передовое расположение ещё больше усугубляло их усердия: ни рояля, ни струнных практически не было слышно. А когда, после очередного номера, встал откуда-то справа и поклонился гитарист, я про себя удивился: оказывается у них и гитарист есть! Создалось впечатление, что оркестр, отрепетировал слаженность своего звучания где-то в другом помещении, а как это изменится в конфигурациях  места исполнения – не удосужился.
      Ещё два звуковых диссонанса резанули мне ухо.
Первое: симфоническое произведение предполагает непрерывность мелодии, поп-музыка, ориентированная на использование текста песен, предполагает обязательное наличие, пусть и коротких, ритмических пауз, поэтому пионерный опыт совместного  использования таких столь различных технологий мне показался недостаточно доработанным. И ещё: любое произведение сочиняется композитором под определённый инструмент, то есть попытка соединить «два в одно» нарушает замысел автора, чем  чаще обедняет  его, чем обогащает.
Второе: Мне показалось, что комбинация органа, оркестра и архитектуры зала была недостаточно проработана с акустической точки зрения. Исполнение оркестра глохло (в музыкальном плане) в огромном объёме храма: проще говоря, в концертных залах звук распространяется «по горизонтали», а тут – в объёме недекорированного зала. Усугубляло положение ещё и то, что звук органа наполнял огромный объем алтарного нефа, накапливался и густел там, и только потом «догонял» звук оркестра, микшируя его в неопределённой дозировке.
     Конечная оценка впечатления о концерте больше носила понятие о его коммерческой цели, чем  эмоциональный привкус. Я покидал зал, полагая, что кое-что всё же можно поправить, а неквалифицированные слушатели уходили довольные, полагая, что всё было так, как надо.

                05.04.2026


                Шестой палец

      Некоторые мои  размышления позволяют предполагать во мне оптимиста, но суровая действительность опровергает это, лестное для меня, суждение. Впрочем, разбирайтесь сами.
Помните героя моего рассказа  «Четвёртый сустав» Осипа-Юрия? Я полагал, что он - своего рода раритет, отмирающий тип, но это оказалось не так, и извратители результатов научного прогресса живут и порой побеждают в нашем «винегретном» мире доселе. Вот и подтверждение этому, на сей раз – из мира моды.
      Я так понимаю, что мода – это мера изящества. Её норма – элегантность, отклонение вверх – выпендрёж, вниз – пошлость. Кроме того, мода внезапна: только люди привыкнут к одному канону, как «элита», управляемая законами торговли, требует перемен, и те наваливаются, искажённые невежествами вкуса, как оголодавшая саранча на весеннюю свежатинку.
      Все помнят эпидемию носового «кольцевания», когда считалось модой не просто кольцо в носу, а их увеличенное количество, с попыткой распространения их многочислия ещё и на  уши,  губы,  пупок, и … ну, вы сами понимаете на что ещё: и на видимых местах, и на невидимых. Слава Богу, ныне эта пандемия поутихла, оставив после своего набега небольшие полуколечки, соплями  выглядывающими из ноздрей и вызывающими у соседа стойкое побуждение  предложить даме носовой платок. Похоже, всё же, что эта тенденция не только теплится, но и видоизменённо возрождается. Недавно по ТВ показали диву, вышедшую в свет с цепью на лице, соединившем кольцо в носу с кольцом в ухе.
      Другая модная атака – кольца. То ли драгметаллы подешевели, то ли халявных денег у женщин стало больше, но всё чаще и чаще встречаются дамы и девицы, у которых кольца и перстни, по нескольку штук, отяжеляют каждый палец. Я понял, что это очередная пандемия, когда в автобусе перед моим носом ухватился за держательную петельку здоровенный мужской кулак, «оформленный» таким образом. Пронеслась в мозгу мысль, что у человечества наступает пальцевый дефицит, и тут же всплыло в уме воспоминание об одном недавно слышаном рассказе, принятом мною за анекдот, но ожегшее сейчас предположением, а вдруг это правда?
      Один молодой человек, которого, по традиции, тоже назовём Осип-Юрий, с детства мечтал стать микрохирургом. Это медицинское ответвление в наше время заслуженно называется «высокой технологией», и наши врачи устойчиво занимают в ней передовые позиции в  мире. Наш О-Ю, окончив медвуз, поднаторел в этом направлении настолько, что пренебрёг карьерой в престижном медучреждении и занялся микрохирургическим коммерческим ремеслом, точнее – пришиванием нуворишам дополнительных пальцев,  единственной функцией которых являлось создание места для ношения очередных колец. Технике пришивания он насобачился, используя валик семейного кожаного дивана, муляж пальца заказывал у другого коллеги-халтурщика из ООО «Новый обувщик», а пришивал его - не вмешиваясь вглубь подкожного пространства, на любое свободное место. Его рекламной фишкой стал девиз: «Пришьём – сколько закажете и куда укажете».
Первые заказы поступили, как водится, от эстрадных звёзд и  с периферии, мегаполисы тоже присматривались недолго. Идею подхватили перчаточники, засуетились ювелиры  и… понеслось.
      Судя по слухам, что О-Ю приценивается к известному строению в деревне Грязи, дела у него идут неплохо.
                05.04.2026