Маленькое Солнце

   Моя серая жизнь никогда не становилась цветной, она просто обретала такие же тусклые оттенки.


   Вот, уже второй год я живу в этой несчастной однокомнатной старой квартире, обклеенной плакатами и увешанной гирляндами. Со стен давно осыпается штукатурка, в холодильнике ничтожно мало еды, а в ванной комнате мигает лампочка, которую она отказывается менять, ведь ей это кажется интересным. Она называет это «потухшим светом счастья». Она говорит, что её это вдохновляет. Представляете? Её вдохновляет старая, пыльная, мерцающая лампочка! Она даже стих какой-то написала по этому поводу... Но я не вдавался в подробности.


   Мне неинтересно. Мне это противно.


   Два года назад я встретил её: яркую, живую, по-детски наивную девушку, которая светилась, как Солнце.

   Первое время мне казалось, что у нас любовь до гроба. Мне казалось, что она – мой свет в непробудной мгле. Мне казалось, что она – всё, что заставляет меня жить.

   Мы были неразлучны, постоянно скучали друг по другу, а потому спустя год отношений мы и сняли эту убогую квартиру на краю оживлённого города, который она так любит, которым так восхищается.

   Это именно она преобразила нашу серую комнату во что-то яркое, осмысленное и невообразимое.

   Сначала мне казалось это смешным и милым: все её стихи, рассказы, рисунки, подделки, самодельные украшения и декорации, разбросанные по полу, казались полнейшим хаосом, в котором читалась идеальная гармония. Я, кажется, даже находил это прекрасным в первые дни, пока на нашем общем кухонном столе не начал всегда появляться беспорядок. Я пытался ей намекнуть, что в её бумажках и чернилах нет толку, что всё это – бессмысленный бред, который пора выкинуть на помойку, чтобы на столе можно было снова кушать, чтобы на нём появилась нормальная скатерть, а не подложка из её рукописей, но она не слушала и говорила, что это не у неё на столе бардак, а у меня в голове. Она называла свой маленький хаос – творческой гармонией.


   С каждым днём мне становилось всё тяжелее и тяжелее её понимать.


   Она вытаскивала меня на улицу, зачем-то фотографировала на свой старинный фотоаппарат знаки пешеходных переходов, потом тащила меня за руку в какой-то парк, где бегали страшные и потрёпанные белки. Она всегда кидала в их сторону мелкие орешки, которые они так никогда и не брали в свои крохотные лапки. Она так расстраивалась из-за этого, даже заплакала один раз. Я долго смеялся над её ничтожным горем.

   Эта девушка могла часами говорить о звёздах на небе, рассказывала мне зачем-то их химический состав и уверяла, что однажды она сможет докоснуться до них рукой. Она вытаскивала меня гулять на закате, на рассвете, однажды меня подняла с кровати в три часа ночи и заставила посмотреть в её новый телескоп на Луну. Тогда между нами завязался следующий диалог:

   — Ты ради этого меня разбудила? — Агрессивно спросил я, смотря на большую, слегка размытую, Луну в телескопе.

   — Это же Луна! Полнолуние... Она мне напоминает какой-то вкусный камень минеральный? — Она сама не знала, как описать то, что происходит у неё в голове, — Не знаю, но он такой... Будто откусить можно и зубы не сломать при этом!

   — Ты совсем уже умом поехала, ответь мне честно? — Мой строгий взгляд встретился с её сияющими глазами, на которые падал лунный свет, — Что может быть красивого в Луне?

   — А что может быть красивого в Солнце? — Она слегка нахмурила брови, но её лицо казалось не злым, а печальным.

   — Ничего там нет красивого. Оно сделает тебя слепым, если на него долго смотреть.

   — Выходит, я всегда была страшной для тебя? Тебе всегда хотелось от меня отвернуться? — Наши взгляды пересеклись.


   Она около минуты пыталась увидеть в моих глазах ответ, которого не было даже в голове и мыслях.


   Я, если честно, вообще не понимал, где снова провинился перед ней. Только, когда она огорчённо вздохнула, покачала головой из стороны в сторону и ушла спать, не поднимая на меня больше взгляда, до меня дошло вышесказанное: она говорила не про Солнце, а про себя. Она была моим странным Солнцем, хоть внешне и смахивала больше на Луну.

   Конечно, она не обижалась на тот случай, она попросту не умела этого делать. Говорила, что обиды душу тяготят.

   Я никогда её не понимал. Мне просто было с ней хорошо и спокойно, как и ей со мной.

   Любила ли она меня? Не уверен. Мы были вместе, но проводили время так, словно были друзьями, которые когда-то имели друг к другу сильные чувства.

   Любил ли я её? Сложно ответить. Она была для меня неким смыслом жизни в один из промежутков времени, была утренним лучиком, пролезающим сквозь плотные шторы, а порой она и была моим Солнцем.


   А затем мой интерес к ней перерос в бессмысленные поиски её логики.


   Её интересовала своя жизнь, которая творилась у неё в голове, меня интересовала она. Оказалось, что в один момент я случайно зашёл в её личный мир, увидел тот хаос, который там творится, постоял одной ногой на пороге её вселенной, развернулся и сбежал.


   Мой мир был совсем другим. Точнее – его не было вовсе.


   Спустя два года, всё, что меня окружало, превратилось в комок запутанных нитей, который валялся в пыльном углу нашей комнаты, в который даже пауки не заползали.


   Мне больше не хотелось слушать её бред, мне не хотелось просыпаться рано утром из-за неё, мне не хотелось гулять из-за неё, мне не хотелось возвращаться домой, видеть этот розовый свет, который излучали старые гирлянды, видеть эти кактусы, которые она сама выращивала на кухонном подоконнике и потом давала им человеческие имена, не хотелось видеть сломанную лампочку в ванной комнате, её разбросанные стихи, её телескоп, её посуду, её одежду, её мир, её... Её.


   Мне больше не хотелось видеть её.


   И я пытался молчать, но не смог.


   В один день я проснулся, начал привычно собираться на работу, умылся, переоделся, зашёл на кухню, чтобы приготовить быстрый завтрак, но вместо привычных рукописей на столе я увидел её, ватман и кучу красок и кисточек на полу. Огромный лист бумаги был раскрашен множеством цветов. Сколько же красок, сил и времени она туда вложила. По сонным глазам было видно, что работа заняла у неё всю ночь.

   Как выяснилось, она снова занималась разработкой чего-то из своей головы. Её снова посетила гениальная мысль, после которой невозможно было усидеть на месте. Когда её посещали такие мысли, она, как правило, сразу же начинала их воплощать в жизнь, пока идея не угасала совсем.

   Вся перепачканная в красках, с мешками под глазами, но с искренней улыбкой, она взглянула на меня, пока я внутри сгорал от недосказанности и злости.


   Это был конец.


   Я наорал на неё. Я выплеснул всё то, что копил в себе два мучительных года. Я высказал ей в лицо, как ненавижу нашу квартиру, её профессию, её творчество, её внешность, её устройство жизни, её собственный мир. Я упрекнул её в том, что она никогда не хотела на меня взглянуть, как на того, кто смог бы заставить её выкинуть свой мир из головы и создать новый: наш общий.


   Но, на удивление, ответа на мою гневную тираду не послышалось, как я предполагал.


   Она долго смотрела в мои глаза, спокойно и молча кивала головой, расплываясь в уставшей улыбке, и видела, как мой гнев перерастает в отчаяние. Она опустила голову, перевела взгляд на свои испачканные в краске руки и сжала ладони в кулаки на несколько секунд. Затем её взгляд метнулся, как стрела, и упёрся в стену. Натянутая улыбка растекалась по её лицу, но уже не вверх, а вниз, начиная трещать по швам. Голова незаметно качалась из стороны в сторону, пока она будто искала нужные слова.

   Моя девушка пожала плечами, медленно встала с пола, подняла на меня глаза, в которых виднелись слёзы разочарования, и сказала лишь одну фразу: «Прости, что пыталась поджечь давно сгоревшую свечу».


   Даже тут была эта ненавистная мне философия.


   Я знал, что это был конец. Нам не нужны были слова, чтобы понять это. Мы давно всё поняли, но озвучить вслух так и не рискнули.


   Я ушёл на работу с чувством опустошения. Мне казалось, что вечером моя жизнь снова станет яркой и насыщенной, казалось, без неё я снова научусь дышать, а всё, что случилось сегодня, лишь временно: этот скандал забудется, как и эти отношения, как и она сама. Я больше не увижу её.


   Я находился в радостном отчаянии.


   Но вечерней радости, которой я так ждал, не случилось.


   Зайдя домой вечером, я не обнаружил никакого привычного розового света ненавистных гирлянд, которые почему-то казались теперь такими родными, не увидел, зайдя в ванную комнату, мерцающей лампочки – она полностью перегорела, оставив за собой лишь полную темноту. На кухне был идеальный порядок, который выглядел не так, как надо. Этот порядок ощущался, как хаос. В нём не было, как и творческой, так и гармонии в целом.


   Это была пустота, а не порядок.


   Открыв шкафчик над раковиной, я обнаружил лишь свою посуду: одну чашку, вилку, ложку и тарелку.


   Казалось, вся квартира стала такой серой и неживой, хотя из неё съехал всего лишь один человек.


   Войдя в нашу комнату, я ужаснулся: обычная двуспальная кровать выглядела настолько холодно и брошено, словно на ней никто не спал несколько лет. Мягкие пледы, под которыми так тепло было спать, как испарились, будто и не было здесь ничего. Гирлянды, плакаты и различные декорации, которые были на стенах, тоже испарились. Без них голые белые стены ощущались стенами психиатрической больницы, хотя раньше я думал, что именно яркие картинки создают ощущение сумасшествия.


   Как же я ошибался.


   Шторы больше не казались такими лёгкими. Они давили своей тканью на окно, пожирая последние лучи света, которые так отчаянно пытались остаться в этой комнате.


   Вместе с ней пропало всё: уют, тепло, свет, порядок и Солнце.


   Внутри было так пусто.


   Нет, это была не та пустота, которую я ощутил утром. То была живая пустота, а сейчас – мёртвая. Будто весь мир замолчал. И этот мир уже был в моей голове. Там образовалось гробовое молчание. Будто все жители моего мира кого-то похоронили. Этот кто-то был для них, возможно, Богом, а возможно и самим Солнцем. Вдруг Солнце в моём мире перестало светить из-за того, что на него все боялись смотреть? Что, если мой мир светился, но никто внутри него не знал причину, потому что ни разу не поднимал глаза на небо?


   Что, если мой мир померк навсегда?


   Я вышел из своих пугающих мыслей, которые до этого меня не посещали ранее, кинулся искать хотя бы один маленький стишок, который она могла позабыть в комоде у кровати, на полке возле дивана, на тумбочке в прихожей, но так ничего и не нашёл.


   Ни-че-го.


   Она не оставила даже записки. Она просто исчезла.


   Выходит, она не врала, когда говорила, что в её хаосе царит творческая гармония. Она знала, где и что лежит, когда я даже не пытался понять, как в этом существовать.


   И только теперь, после её отъезда, я начал понимать, что моё личное Солнце погасло.


   Нет, я сейчас не о ней. Моё маленькое Солнце, которое уже не моё, да и не было никогда моим, наверняка сейчас где-то играет в театре, а, может, снимается в кино, может, пишет новый стих или сценарий, который вскоре понесёт на показ, а его, конечно же, одобрят.

   Маленькое Солнце всегда будет светить для всех вечно. Оно ведь работает именно ради людей. Именно на Солнце происходят самые яркие вспышки, которые могут заметить и ощутить на себе люди.


   А я был слеп.


   Я был слеп все эти два самых счастливых года в моём существовании.


   Она познавала эту жизнь, ценила всё, что имеет, пока я думал о том, как бы мне поскорее превратить её личный, яркий мир в очередную серую массу.

   Мы изначально были разными, но я даже не пытался её понять, пока она с лёгкой улыбкой терпела мои выходки.


   Я знаю, что не проживу без Солнца и недели, но не вернусь к ней.


   Нет, ни за что.


   Я желаю ей лишь лучшего. Я не посмею обременять её собой, своим серым и потухшим миром. Я хочу, чтобы она горела так, как и сейчас: не ярче, не тусклее. Я не хочу, чтобы моё маленькое Солнце когда-то погасло.

   Да, точно. Оно никогда и не было «моим». Оно было само по-себе. Оно просто освещало мне дорогу, пока я сам не завязал себе глаза чёрной повязкой.


   Я даже не пытался загореться, пока она пылала.