Потеря

В этот день город болел. Вдох. Выдох. Канализационные люки выделяли запах табака. Вдох. Выдох. Ветер разносил его по всему организму.

Красный. Он ждал светофор, куря сигарету. Достав подаренные часы, он не смог разглядеть время. Циферблат был искажен трещинами, в которые не пробивался свет. Стертый до металла ремешок помнил своего небрежного владельца. Тун-Тун. Раз молотом по железу. Два. Он помнил это.

Желтый. В доме включился свет. Чья-то чужая жизнь. Наблюдая за этим, нахлынули воспоминания: утренний звонок в дверь; ленивый подъем с кровати; вот гость повесил пальто, где были потертости на локтях – стертые до замшевой белизны. Среди торчащих порознь ворсинок была заметна пыль, которой нет больше нигде на одежде. Под светом абажурных ламп, нет – не блестит, оно матово светилось, как старая фотография. Запах от мусорки неподалёку – ком в горле, вернул его в реальность. Он поперхнулся и посмотрел вперед: желтый.

Он убрал часы в карман. Ему захотелось в туалет. Туда-обратно. Взад. Вперед. Он ходил кругами. Скапливались люди и для него их общество не было сейчас угодно.

Иии… Зеленый. Это пульс. Деревья, что иглы в венах прогнулись под могущественным ветром. Шапка чуть не слетела, но он успел ее прижать. Пробежали мурашки, затронув каждую волосинку на теле. Дрожь. Он пошел через дорогу.

Дойдя до старой церкви. Щеки покрылись румянцем. Руки – с синим отливом от стального холода. Он сел рядом. Глаза смотрели в одну точку. Ни малейшего движения. Ффф. Бам. Ветер продолжал бушевать, периодически бившись об стекло. В церкви было двое. Он и его брат. Скр… Дерево застуженной лавочкой прогнулось под весом.

Если бы тогда…

Сени пропахли сырой землей и пустотой. Старший сидел на корточках у порога, ровняя рассыпавшуюся махорку - пальцы дрожали, табак сыпался мимо, ложился желтой дорожкой на половицы. Младший стоял, прислонившись к косяку, и смотрел, как тот собирает крошки; смотрел долго, пока взгляд не стал тяжелым, как ржавой тяпкой по камню. Нож, забытый на лавке после ужина, лег между ними - лезвием к стене, рукоятью к брату. Старший поднял глаза, скользнул взглядом по ножу, но не взял. Только встал, глухо стукнув сапогом, и прошел мимо к столу, где на газете лежали остатки хлеба. Крошил его медленно, давя мякиш подушечкой пальца, пока тот не сплющивался в серый комок. Младший шагнул следом, перегородил спиной проход к двери. Тишина стала вязкой - так масло стынет в миске. Старший вдруг выдохнул, громко, сквозь зубы, и рванул на себя ящик стола: ложки, вилки, моток бечевки - все полетело на пол, звякнуло о половицы, рассыпалось у ног. Он поднял бечевку. Посмотрел на нее. Потом на брата. Тот медленно, словно сквозь воду, покачал головой - раз, другой, третий - и отошел в сторону, широко распахнув дверь в ночь. Старший остался стоять с веревкой в руке, глядя, как ветер поднимает с порога табачную пыль. Дверь не закрылась. Она мерно хлопала о косяк, пока за окнами не погас свет в соседней избе, а потом и вовсе стихла - так, будто кто-то навсегда перестал ждать возвращения.

Он вышел из церкви без куртки и шапки. Засохшие капли на щеках сверкали под лунным светом. Он просто шел. Не зная куда. Холод добирался до костей и заставлял их скрипеть. На половине дороги он упал на колени. Без жизни.