Почему же я не вижу лица?

Декабрь сжимает город ледяными ладонями.

Воздух звенит и колется. Он сух и так холоден, что, кажется, даже звуки замерзают на лету и падают на асфальт хрустальной крошкой. Моя собака - маленький, рыжий комок упрямой жизни - семенит впереди, то и дело оборачиваясь: «Ты идешь? Мы идем правильно? Не потерялся?». Ее пар из пасти кажется клубом густого, белого дыма.

Я веду ее вдоль дороги, в сторону тускло светящегося прямоугольника магазина.

На западе, над многоэтажками, там, где небо должно было просто умереть, стать черным, все еще тлеет надрез. Узкая полоска. Бледный, призрачный фосфор. Фиолетовый, переходящий в больной розовый - как синяк, который уже почти прошел, но еще хранит память о боли. Это последнее «прости» ушедшего солнца. И в этом свете все вокруг кажется ненастоящим, декорацией к фильму, который вот-вот закончится.

Я останавливаюсь на секунду, прикуривая «Chapman Red». Щелчок зажигалки звучит оглушительно громко, в столь наивной, городской суматохи. Первая затяжка - это всегда маленькое преступление против зимы. Теплый, сладковатый, чуть пряный дым наполняет рот, обжигает горло, смешивается с ледяным воздухом и, кажется, на мгновение согревает что-то внутри. Красный огонек на конце сигареты - единственное тепло во всем этом промерзшем мире. Я выдыхаю, и дым тут же подхватывает ветер, разрывая его в клочья, смешивая с моим же дыханием. Мы идем дальше. Я курю. Собака тянет поводок.

И тут - свет.

Ослепительный, яростный, ненавидящий свет фар.

Водитель даже не переключился с дальнего. Просто несется мимо в своем теплом коконе, а меня, на секунду, вырезает из реальности. Я зажмуриваюсь. Под веками - багровые взрывы и пляшущие тени. Сигарета дрожит в замерших пальцах.
Я открываю глаза.

Мир еще плывет в цветных пятнах, но я снова вижу дорогу, вижу свою собаку, которая уже обнюхивает сугроб у входа в магазин. И вижу их.
Людей.

Они выходят из стеклянных дверей, входят в них, проходят мимо меня по тротуару. И я понимаю одну страшную, отчетливую вещь.

Я не вижу их лиц.

Нет, физически, конечно, они есть. Угловатые очертания, носы, впадины глаз, спрятанные в тени глубоких капюшонов. Но это не лица. Это маски. Это витрины. Это мятые, усталые, озлобленные или нарочито-пустые маски, которые они надели, чтобы выйти в этот холодный декабрьский вечер. Чтобы идти по своим делам. Чтобы не рассыпаться.

Я смотрю на женщину с пакетом молока - я вижу только усталость, накопившуюся за день, и страх, что молоко прокиснет. Я смотрю на мужчину в тяжелой куртке - я вижу только желание поскорее добраться до дома и молчаливую злость на этот холод. Я не вижу их. Я вижу функции. Я вижу роли. Я вижу то, что они показывают.
И тогда меня накрывает.

А ведь так и есть. Всегда. Фары просто сорвали пелену с моих собственных глаз.
Разве я когда-нибудь вижу лица? Разве я вижу душу, которая светится изнутри, когда смотрю на прохожего? Нет. Я вижу то, что привык видеть. Оболочку. Статистическую единицу. Помеху на пути. Я сам давно уже хожу в такой же маске, курю свою сигарету и смотрю сквозь людей.

Я затягиваюсь в последний раз, чувствуя горький вкус табака и еще более горький вкус этой мысли. Окурок шипит и гаснет в сугробе, оставляя маленькую черную дыру в белизне.

Собака дергает поводок. Ей все равно. Ей нужно домой, в тепло, к миске.
Мы разворачиваемся. Идем обратно. Той же дорогой. Свет от магазина гаснет за спиной. Вокруг снова только фиолетовый сумрак, холод и чужие тени.

Лучше бы я их всегда не видел.

Эти пустые места, где должны быть лица.