Сто Сорок

Он вышел в пятом часу вечера, потому что надо было купить лампочку. В прихожей было темно, и он подумал: лампочка. Слово показалось ему увесистым, округлым, как сама стеклянная груша, и он надел ботинки, даже не зашнуровав, потому что знал - сейчас, пока мысль не ушла, надо успеть.

В магазине он долго стоял перед стендом. Лампочки были разные: теплый свет, холодный свет, дневной. Он взял теплый. Кассирша, женщина с усталыми веками, пробила чек и сказала: «С вас сто сорок». Он протянул смятую купюру, и на мгновение их пальцы соприкоснулись - сухая кожа, короткая вспышка чужого тепла, и она уже смотрела поверх его плеча, на очередь.

На улице моросило. Он шел медленно, держа лампочку в бумажном пакете, и думал: вот я, человек, несу стеклянный баллон с вольфрамовой нитью внутри, чтобы потом вкрутить его в патрон, повернуть - и станет светло. И это действие, совершенно ясное и простое, вдруг показалось ему непостижимым, как обряд древнего племени.

Дома он разулся, прошел в прихожую, достал стремянку. В темноте он казался себе выше, длиннее, почти бесплотным. Он вкрутил лампочку, щелкнул выключателем - свет залил коридор, ударил в глаза, выхватил пыль, вечно лежащую на шкафу, и его собственное лицо в потемневшем зеркале.

Лицо смотрело на него испуганно. Или удивленно.

Он выключил свет. Потом снова включил.

Щелчок. Тьма.

Щелчок. Свет.

Щелчок.

Тьма.

Свет.

Каждый раз лампочка покорно вспыхивала, отдавая тепло, и каждый раз это было чудо. И каждый раз это было бессмысленно. Потому что он не знал, что искал в этом коридоре. Он забыл, куда шел, когда в пятом часу вечера надел ботинки, даже не зашнуровав.

Он стоял босиком на холодном полу, щелкал выключателем и чувствовал, как внутри, под ребрами, бьется что-то живое и горячее, такая же глупая, упрямая лампочка, которую кто-то вкрутил однажды и забыл, и теперь она горит, не зная зачем, и не может погаснуть.

За стеной кашлянул сосед. Где-то наверху засмеялась женщина. Мир продолжал вращаться, огромный, равнодушный, полный людей, которые несут из магазинов хлеб, лампочки, сами не зная зачем.

Он подумал: а что, если я никогда не выйду отсюда? Что, если этот коридор - всё?
Он улыбнулся своим мыслям, снял пальто, повесил на плечики.

Свет горел ровно, тепло, обещая еще тысячу часов.

Чек от лампочки остался лежать на тумбочке.

На обратной стороне чека карандашом, почти невидимо, кто-то когда-то написал: «Я есть».

Чужим, чуть дрожащим почерком.

Он перевернул бумажку. Долго смотрел на пустую сторону. Потом положил чек обратно, рядом с ключами, и пошел на кухню - ставить чайник.
Потому что чайник. Потому что вечер. Потому что завтра утром лампочка, возможно, перегорит, и он снова пойдет в магазин, и женщина с усталыми веками скажет: «Вам какую, теплую?»

И он кивнет.

И это будет правильно.

И это будет абсурдно.

И больше ничего не будет.