Чары

Она курит, сидя на подоконнике выбитого витринного окна. За её спиной - мёртвый город, подсвеченный луной, похожей на больной, надорванный глаз. Где-то далеко внизу, этажах на двадцати, бродят они. Я слышу их хриплый, влажный кашель, похожий на всхлипы.

В комнате, где мы нашли убежище, пахнет сыростью, пороховой гарью и ею. Чем-то терпким, сладким, опасным. От этого запаха у меня всегда слегка кружится голова, даже когда я не ранен. Сейчас я ранен. Пустяк, царапина, но рукав куртки пропитан кровью, и она липнет к коже.

- Ты истечёшь кровью и сгниешь здесь, - говорит она, не оборачиваясь. Дым от её сигареты утекает в бездонную черноту проёма, смешиваясь с туманом, ползущим из разбитых машин внизу.

- Не дождёшься, - отвечаю я, но голос звучит глухо, словно из-под толщи воды.
Она усмехается. Я вижу лишь её профиль, чёткий, как на старинной камее, и отблеск луны в её глазах. Её имя - как щелчок затвора. Спусковой крючок.

В тишине слышно, как где-то далеко, в лабиринтах вентиляции, скребутся твари. А здесь, в этой комнате, тишина другая. Звенящая. Мы молчим уже целую вечность. Или всего минуту? Время здесь кончилось. Вместе с миром.

- Зачем ты вернулась? - спрашиваю я то, что разъедает меня изнутри сильнее любой инфекции.

Она медленно поворачивает голову. Смотрит на меня в упор. И в этом взгляде - вся она: бездна лжи и предательства, и где-то на самом дне - искра того, что я боюсь назвать правдой.

- Скучно стало, - говорит она, гася окурок о подоконник и выпуская его вниз, в серую мглу.

Я хочу рассмеяться ей в лицо, но сил нет. Она подходит. Каблуки её сапожек цокают по битому стеклу. Звук режет слух, но он лучше, чем вой снаружи. Останавливается вплотную. Надо мной. Смотрит на мою руку. Затем медленно, очень медленно, расстёгивает молнию на моей куртке. Я чувствую её пальцы, прохладные, сквозь ткань рубашки.

- Не двигайся, - шепчет она.

Это похоже на магию. На те самые «чары». Когда весь этот ад вокруг - лишь декорация. Когда я знаю, что она убьёт меня, не моргнув глазом, если этого потребует её работа. Когда она знает, что я пристрелю её, если увижу, что она угрожает тем, кого я должен защищать.

И всё же в этот миг, в этой развалине, залитой лунным светом, между нами, не остаётся стен. Только её пальцы на моей руке. Только её дыхание, касающееся моей шеи. Только тишина, которая говорит громче нас.

- Ты как наркотик, - говорю я, глядя на её склонённую голову. Прядь чёрных волос упала ей на лицо, и мне безумно хочется убрать её. - Самая сладкая и самая смертельная отрава.

Она поднимает глаза. В них плещется что-то, отчего у меня перехватывает дыхание сильнее, чем от боли в руке.

- А ты, - её голос тих, как шорох пепла, - моё единственное оправдание.

Она наклоняется. Её губы касаются моих. Это не поцелуй. Это приговор. Это надежда. Это прощание. В этом моменте - вкус табака, пороха и соли. Моей крови. Её слёз? Нет, она не плачет.

Где-то внизу раздаётся утробный рёв, от которого вибрируют стёкла в рамах. Ад напоминает о себе. Чары рассеиваются.

Она резко отстраняется. Встаёт. Лицо её снова становится маской, бесстрастной и холодной, как лунный свет.

- Мне пора, - говорит она деловито. - Перевязка подержит тебя час. Потом выбирайся сам.

Она идёт к двери. Я смотрю ей в спину. Тонкий стан, идеальная линия плеч. Моя погибель в элегантном плаще.

- Эй! - окликаю я.

Она замирает, не оборачиваясь.

- Мы ещё увидимся?

Пауза. Длинная, как вся оставшаяся жизнь.

- В этом дерьмовом мире, - говорит она, чуть склонив голову, - всегда есть шанс наткнуться на старых знакомых.

Дверь захлопывается. Стекло сыплется на пол.

Я остаюсь один. Луна в окне всё так же больна. Внизу стонут мёртвые. Моя рука пульсирует болью, но на губах всё ещё горит привкус её губ. Отрава.

И в этой абсолютной, промёрзлой до костей пустоте, я вдруг понимаю одну простую, страшную вещь: ради этого проклятого, горького, невозможного мира, где мы с ней враги, я готов сражаться. Но живу я только ради этих коротких, украденных у бездны минут, когда её глаза смотрят на меня не как на цель.
Только ради чар.