Черти!

Они приходят именно в такой час. Когда дождь уже не льет, а просто есть, ровно и безнадежно, и кажется, что так было всегда и будет вечно. Когда небо теряет цвет, а мир за окном - очертания, превращаясь в акварельный подтек - сплошное пятно сепии. Забудьте про чертей в ступе. Мои черти живут в старом дубе, ровно напротив окна.

Я сижу в своем убежище, в этом домике, прибитом к веткам, как скворечник для слишком большого и уставшего скворца. Доски внутри отполированы локтями и временем до медового блеска, пахнут сухим теплом и старой корой. Снаружи они мокрые, темные, почти черные. Коричневый цвет здесь правит миром. Он в стенах, в грубой раме окна, в глиняной кружке, тяжелой, как моя усталость, которую я сжимаю ладонями, чтобы не рассыпаться.

Чай. Господи, какой же это спасительный напиток. Он заварен до черноты, до густоты, до состояния патоки. Пар от него поднимается медленно, закручивается в спирали, и в них мне чудятся то ли буквы, то ли силуэты. Пахнет бергамотом, мятой и, кажется, мокрым медом, хотя меда здесь нет. Есть только щемящее чувство, разлитое в воздухе плотнее, чем этот пар.

Грусть? Нет, это не грусть. Грусть - это слишком громко, слишком определенно. Это - состояние. Когда ты - всего лишь сосуд для тишины и шороха дождя.

Мы сидим друг напротив друга. Ты - в потертом пледе, я - в тени от лампы. Мы говорим. О том, что гнилые ступеньки надо бы починить. О том, что листва прилипла к ним намертво, как мокрые рыжие ладони. О том, что у соседей сдох пес. О пустяках. Но в этих пустяках - вся бездна мира.

- Налей еще, - просишь ты, и голос твой звучит приглушенно, в такт шороху за стеной.

Я лью. Темная, густая жидкость плещется в кружку, и мне кажется, что это не чай, а само время, растопленное до жидкого состояния, которое мы сейчас пьем, приближая свой собственный закат.

И тут я их вижу.

Там, в мокром стекле, за прозрачными дорожками дождя. В отражении. Они сидят у меня на плечах. Два черта. Маленькие, мокрые, цвета коры. Один, тот, что слева, держит в лапках крошечную плошку с таким же паром, и смотрит не на меня, а на тебя. В его глазах - понимания. Второй, тот, что справа, шепчет мне в ухо, и слова его - это стук капель по крыше.

Я молчу. Боюсь спугнуть. Или боюсь, что увидишь их ты. Потому что, если ты их увидишь, значит, мы оба уже сошли с ума от этой коричневой глубины, от этого бесконечного вечера, который никогда не кончится.

Но ты молчишь. Ты смотришь на огонек лампы. В твоих зрачках, теплого, землистого цвета, пляшет рыжее пламя. И черти - они тоже смотрят на тебя. Трое нас? Или пятеро? В этом межвременье, где границы стерты дождем, уже не разобрать.

Чай остывает в кружке. Дом поскрипывает, укачиваемый ветром. А мы сидим, укутанные этим благородным цветом увядания и покоя. Коричневый здесь - это цвет коры, хранящей кольца лет. Цвет земли, принимающей всех без разбора. Цвет зрачков напротив. И цвет моих чертей, мокрых, уютных и таких родных, которые приходят только тогда, когда одиночество становится настолько полным, что в нем, наконец, можно быть вдвоем.

- Смотри, - вдруг говоришь ты, прерывая вечность. - Там, в стекле. Какие забавные тени. Похожи на чертей.

Я вздрагиваю. Ты улыбаешься. И я понимаю: они всегда были твоими. Мы просто сидим и пьем чай вчетвером, слушая, как дождь играет по крыше свою бесконечную, щемящую, прекрасную партию. И от этого знания вдруг становится тепло. По-настоящему. До самых чертиков!