Вращай!

Она вертит нож в руке так неумело, будто впервые в жизни держит что-то острее собственных слов. Лезвие тускло поблескивает, выписывая в воздухе ленивые, пьяные петли, отражая потолок, лампочку в провисшем патроне и мои глаза, которые уже давно не видят ничего, кроме этого, серебряного маятника. Кровь на моей одежде уже застыла коркой, стала бурой, почти черной. Чья она? Моя? Ее? Чья-то третья? Я не помню, что я делал час назад. Или день. Или год. Время здесь, в этой комнате, спрессовалось в липкий ком, который не разлепить.

В комнате пахнет железом, холодом и еще чем-то сладковатым, тоскливым. Батареи давно остыли, иней на стекле похож на кружево, которое плела сама смерть. Он не любит холод. Я тоже. Этот «он» - это кто? Может быть, тот я, который еще мог чувствовать пальцы ног. Может быть, тот я, который еще верил, что от вращения ножа в девичьей руке бывает хоть какой-то толк.

Она поймала мой взгляд и замерла. Нож застыл острием в мою сторону. Сейчас она похожа на затасканного, но опасного зверька. Красивая. До дрожи, до скрежета зубов в этом своем неумении, в этой своей отстраненности.

- Холодно, - говорю я, и голос скрипит, как несмазанная дверь. - Он не любит холод. И я не люблю.

Она молчит. Только сильнее сжимает рукоять.

- Слушай, - я киваю на окно, за которым в маслянистой мгле угадывается фонарь и пустой двор. - Раз уж мы оба сидим без дела. Вращай!

Она вздрагивает, не понимая.

- Нож убери, - я усмехаюсь одними уголками губ. - и пошли гулять.

Слова падают в тишину, как камни в глубокий колодец. Я жду всплеска.
И она вдруг кивает. Просто, буднично, словно мы только что договорились купить хлеба к ужину. Кладёт нож на подоконник, рядом с инеем. Звон металла о кафель режет ухо.

- Бесцельно - это единственный способ, - тихо говорит она. - Когда цель - просто не замерзнуть здесь.

Я поднимаюсь. Суставы хрустят, напоминая, что я все еще из плоти. Кровь на рубашке трескается, осыпается красной пылью. Она набрасывает на плечи драповое пальто, слишком легкое для такой стужи.

Мы выходим в ночь. Холод обжигает легкие, вышибает слезу. Вокруг ни души, только фонарь качается на ветру, разбрасывая по снегу длинные, тощие тени.
Она берет меня под руку. Прямо поверх засохшей крови.

Мы идем медленно, проваливаясь в сугробы. Бесцельно. В никуда. Он не любит холод, этот мой внутренний скептик, этот голос разума, что остался там, в теплой комнате с ножом. Но тот, кто идет сейчас рядом с ней - любит. Потому что в этом холоде, в этой пустоте, в этом скрипе снега под ногами вдруг проступает забытая, невозможная нежность.

Вращай, жизнь. Вращай, лезвие судьбы. Может быть, так и выглядит спасение - неловкое, в крови, на абсолютном морозе, под руку с той, что только что целилась тебе в сердце.
Тени наши слились на снегу в одно огромное, черное, живое пятно. И в этом пятне не было ни страха, ни прошлого, ни будущего. Было только это движение. Бесцельное. Вечное. Наше.