Коробка с фантиками

Коробка с фантиками
===================

Мамина шапка
-----------

В детском саду перед праздником 8 марта мы рисовали своих мам, чтобы сделать им подарок. Лицо я нарисовал быстро: глаза, очки, нос, рот... А вот с шапкой — беда!

У мамы была такая странная шапка — тёмно-коричневая, как будто горшок на голове. Я пытался нарисовать, но всё выходило криво. С одной стороны слишком много, с другой — мало. Добавлю чуть-чуть — и снова неровно! А цветной карандаш ведь не стирается.

Так я и дорисовывал шапку то с одной стороны, то с другой, и она всё росла и росла. Получилась целая гора!

Тут я посмотрел на девочку, которая сидела рядом. У неё мама — в зелёной лыжной шапочке с помпончиком: аккуратной и симпатичной. Тогда я тоже взял зелёный карандаш и поверх коричневой шапки нарисовал новую — зелёную, с шариком сверху.

Правда, у моей мамы такой шапки никогда не было. Но на рисунке вышло красиво!

Вечером пришла мама. Воспитательница показала ей мой рисунок. Они стояли, улыбались и переглядывались.
Потом мама спросила:
— А почему я у тебя в двух шапках?

А я же не мог признаться, что просто первая шапка не получилась, а стереть ее было невозможно. И я на ходу придумал:
— Чтоб было теплее.

Мама и воспитательница засмеялись и похвалили меня:
— Вот это забота!

Выходит, зря я боялся, что они будут ругать меня за вранье.

Космонавт
-----------

В детстве я мечтал стать космонавтом.

На письменном столе у меня был настоящий космодром. Я делал из бумаги и конструктора космические корабли и ракеты, привязывал их на ниточку, и они у меня взлетали под самый потолок к Луне или даже к Марсу. Я составлял расписание межпланетных рейсов: грузовых и пассажирских. Вертясь на полу на коленях, тренировался переносить перегрузки и невесомость.

Как-то мой брат сообщил мне, что настоящие космонавты жуют кашу только за правой щекой. Я начал есть кашу, как настоящий космонавт. Довольно скоро лицо мое приобрело заметную асимметрию, я речь - шепелявость. Встревоженная мама повела меня сначала к невропатологу, затем к логопеду. Но ничего не помогало. Только в уже довольно зрелом возрасте я избавился от этой дурацкой привычки.

Черная магия
-----------

Однажды мой старший брат нарисовал черной тушью на клетчатом тетрадном листке какие-то странные геометрические фигуры: концентрические окружности, квадраты. В центре был черный треугольник. Я спросил: "Что это?". А он сказал: "Это - Черная Магия. Она смертельно опасна. Если дотронуться до нее, то сразу умрешь". Я не поверил: ведь он сам держал этот лист в руках. Заметив мое недоверие, брат стал развивать мысль: "Тот, кто нарисовал Черную Магию, еще может дотронуться до ее края. Но до центрального треугольника нельзя дотрагиваться никому, даже мне". Мне стало страшно. А брат взял большую деревянную чертежную рейсшину, примотал ее бечевкой к стулу так, чтобы она стояла вертикально, а на вершину прикрепил рисунок с Магией. Поставил на пол рядом со стулом настольную лампу, подсветил лист снизу и погасил верхний свет. Получилось очень зловеще. Я заплакал.

На мой крик из соседней комнаты пришла бабушка. Сквозь плач я объяснил ей, что очень боюсь вот этой Черной Магии. Бабушка рассердилась и взялась действовать решительно: она пошла к Магии с явным намерением сорвать ее. Я заорал от ужаса, ожидая бабушкиной мгновенной смерти.

Кстати, как раз умирать бабушке было очень свойственно. Она проделывала это неоднократно. Когда бывало мы с братом дрались, пользуясь отсутствием родителей, то бабушка всегда пыталась нас разнять. Как правило безуспешно. Тогда она переходила к своему коронному номеру: она ложилась в кровать и заявляла, что сейчас умрет. Перепугавшись и естественно тут же помирившись, мы с братом отпаивали ее валерьянкой. В моем представлении бабушка была единственным смертным существом на земле.

Так вот, бабушка решительно шагнула к Магии и протянула руку, чтобы сорвать ее. Я заорал от смертельного ужаса, больше которого никогда в жизни не испытывал. Она скомкала тетрадный лист и бросила его на пол. И... ничего не случилось.

Игра без правил
-----------

Мой дедушка Николай любил играть в шахматы. Он очень хорошо играл. И еще он терпеливо объяснял мне правила, рассказывал, какие ходы лучше делать первыми. Учил, что ферзя и ладьи надо приберечь к концу игры, а коней и слонов можно отдать в середине ради выгодной позиции. Потом мы играли партию. Дедушка хотя и делал ходы быстро, почти не думая, но специально никогда не поддавался. И всегда выигрывал. При этом он радовался, как ребенок, и даже пел и приплясывал от своей победы. Мне это было особенно обидно, и я плакал.

Еще у дедушки были ордена. Он относился к ним по-разному. Потертый и потускневший боевой орден Ленина с обугленной на краю лентой всегда брал бережно. А блестящие юбилейные ветеранские медали называл побрякушками и небрежно ссыпал в коробку.

О войне он не рассказывал. За исключением одного раза, когда мы с братом его уговорили. Он рассказал, как было весело, когда артиллерийский обстрел застал его на открытой территории завода "Красный треугольник" в блокадном Ленинграде. До убежища было далеко. И он, как заяц, прыгал из одной воронки в другую. Ведь, - объяснял дедушка, - снаряд не падает два раза в одно и то же место. Во время рассказа дедушка смеялся и прыгал по комнате, изображая зайца. Мы все хохотали.

Однажды, я предложил дедушке вместо шахмат поиграть в войну. Я принес коробку оловянных солдатиков, начал расставлять их на столе друг против друга, как две армии. Потом я хотел объяснить дедушке правила игры. Но дедушка вдруг одним движением смахнул всё на пол. "Это не по правилам" - возмутился я. "На войне нет правил", - отрезал дедушка.

Дедушка был плотником. Он любил строить деревянные дома. И сам построил их несколько штук, в том числе и тот, в котором я пишу эти строки.


Еврей
-----------

Оба моих дедушки Николай и Василий любили шахматы. В праздники, когда собиралась большая компания друзей и родственников, они вдвоем уходили на кухню, расставляли фигуры и начинали игру. Особым правилом у них было "пропускать стопочку" по поводу каждой "съеденной" шахматной фигуры. Таким образом игроки уравнивали шансы :)

Дедушка Николай выпивал только по праздникам в хорошей компании. А дедушка Василий без водки не мог прожить и дня. В войну он был танкистом, дошел до Берлина. То, что он выжил - случайность, но иначе никто не написал бы этих строк. Когда он приходил к нам и видел меня, то вместо приветствия кричал: "Ага, попался партизан! Сейчас мы его..." Было страшно, я прятался за шкаф, а дед Василий продолжал: "Ничего, мы все равно его найдем!".

Дедушка Николай, напротив, всегда был очень добрым и ласковым. Он брал меня на руки, подбрасывал под потолок и распевал: "Андрюшку в печечку, да на растопочку…". Это было весело, и я смеялся. Еще я помню, как он прыгал по комнате, изображая зайца, когда рассказывал, как укрывался от бомбежки в блокадном Ленинграде. Все, что рассказывал дедушка Николай, было смешным, добрым и веселым.

Здесь, раз уж зашла речь о прибаутках, я не могу не вспомнить и бабушку Клавдю. Как-то раз зимой она забирала меня из детского садика. По дороге домой я засмотрелся на работу снегоуборочной машины: два огромных железных рычага загребали снег, отправляли на транспортёр, который поднимал его вверх и комьями швырял в кузов грузовой машины. Бабушка, заметив мое восхищение хитрой траекторией движения рычагов, сказала: "Смотри, это руки Сталина". Вечером мама спросила меня, что я узнал нового. Я тут же сообщил ей, что видел "руки Сталина". Мама удивленно повернулась к бабушке, но у той как раз в этот момент что-то стало подгорать на кухне, и она быстро убежала. Впрочем, насколько я помню, какой-то разговор на кухне у них все же состоялся.

Дедушка Николай очень любил петь. В его репертуаре были "Хороши весной в саду цветочки...", "Темная ночь". И как будто из совсем другой жизни озорная лирика: "А слеза его горюцая кацилась прямо по щеке, по щеке она каци- кацилася, да прямо в валеный сапог" и еще какие-то совсем ныне забытые частушки: "А как я шла по Садовой, такая ситуация: издали канал, вблизи канализация".

В день Победы все собирались за столом. После первых громких, заздравных тостов дедушка Николай предлагал спеть и сам первым затягивал: "Выпьем за тех, кто командовал ротами, кто погибал на снегу, кто в Ленинград пробирался болотами, в горло вгрызаясь врагу...". Все подпевали сначала тихо и осторожно, но с каждой строкой песня звучала громче и увереннее. Однако, после второго куплета хитрый дедушка Николай вдруг замолкал сам и, как дирижер, решительным жестом останавливал хор: "Дальше я слов все равно не помню, следующий куплет мы пропустим...". Конечно, читатель моего возраста сразу поймет, в чем дело без объяснений: "Тост наш за Родину, тост наш за Сталина, тост наш за знамя Побед!". (Не могу не заметить, что именно этот куплет отличается совершенно непроизносимым сочетанием глухих звуков "т", "ст", "ш" и уродливой, рубленой последовательностью односложных слов: если их написал тот же автор, то в этом месте по его поэтическому чутью явно чем-то стукнули).

Когда все песни бывали спеты, начинался разговор "о политике". Обыкновенно изрядно подвыпивший дед Василий цеплялся к одному из гостей: скромному тихому мужчине в сереньком пиджаке и галстуке. Его звали Анатолий Маркович. "А ты, еврей, - начинал дед Василий, - где всю войну провел?". Чтобы не допустить ссоры женщины урезонивали деда: "Ну, прекрати. Чего ты к нему прицепился, он же еврей". "Ладно", - дед Василий был настроен миролюбиво лично наполнял рюмку "оппонента". То, что еврей несомненно где-то отлынивал, абсолютно вписывалось в его картину мира и не вызывало ни злобы, ни ненависти, а скорее утверждало правильный порядок вещей. Затем провозглашался тост "за мир во всем мире", и праздничная атмосфера восстанавливалась.

Анатолий Маркович Гуревич никогда не обижался, не возражал. Он тихо и скромно сидел за столом, как бы подтверждая: ну да, еврей, что с меня взять... В конце 80-х, уже после смерти деда Василия, Анатолия Марковича рассекретили. Во время войны он, еврей, был резидентом советской разведки во Франции, руководил подпольным антифашистским сопротивлением. По его мемуарам был снят фильм "Красная капелла". После войны он вернулся в Советский Союз. Отсидел. Но тоже выжил.

Бриллиантовая брошь
-----------

Тетя Манефа - родственница, одна из взрослых, которая со мной много возилась в детстве.

От нее у меня осталась чудовищно выпендрежная брошь. В середине огромный овальный фиолетовый камень, по периметру золотая ажурная кайма с большими бриллиантами. Правда одного бриллианта совсем недоставало, а на место другого был вставлен какой-то зеленый камень. Но даже с этими дефектами брошь была очень роскошной.

История этой броши такая. Где-то в 1920-х годах родители Манефы переехали в Ленинград из Галичской губернии, где раньше был их дом, который отобрали после революции. Тогда Манефа была совсем девочкой. Чуть позже за ней - уже молодой девушкой - ухаживал нэпман. И как-то раз он даже пригласил ее в ресторан и купил ей дорогой и редкий деликатес: апельсин. Тетя Манефа взяла этот апельсин и стала его есть так, как едят яблоки: кусая сбоку прямо с кожурой. Нэпман - история не сохранила его имени - засмеялся, сказал: "давай я тебе почищу". "Нет, - ответила Манефа, - не надо: у нас в деревне апельсины всегда так едят".

Потом нэпман исчез. Куда - неизвестно, но можно предположить, куда обычно исчезали нэпманы в 30-е годы.

Памятью о той любви у тети Манефы и осталась эта самая брошь. Она хранила ее всю жизнь и не продала даже в блокаду. Замуж она так и не вышла.

Уже состарившись, она говорила мне, хитро подмигивая: "У меня есть одна штучка (это слово она произносила таинственным голосом). Я оставлю ее тебе, ты продашь ее и будешь обеспечен на всю жизнь".

Потом она умерла, завещав мне эту самую нэпманскую брошь. В то время мне хотелось избавиться от старого хлама, которым была завалена квартира. Вообще было желание расстаться с прошлым. Так уж сложилось. Я отчасти раздавал, отчасти распродавал ненужные вещи. Под это настроение попала и брошь. Я отнес ее в ломбард. Оценщик с одного взгляда определил дешевую бижутерию, но все-таки по моей просьбе проверил коэффициент преломления "бриллиантов". Конечно, они оказались сделанными из бутылочного стекла. Эта брошь и сейчас у меня.


Конфеты
-----------

Как-то раз мама принесла кулек с конфетами. Положила на стол и сказала: "Только все сразу не ешь. Возьми одну или две". Я съел ровно две конфеты. Но, конечно, не мог отвести глаз от оставшихся. Я вытряхнул конфеты на стол, развернул их. Сами конфеты сложил в стеклянную банку из-под компота, а фантики разбросал на столе и на полу. Когда мама вошла в кухню и увидела кучу фантиков, то очень огорчилась. Наверное, не столько из-за конфет, сколько от моей нечестности. Тогда я достал банку и показал ей. Мама засмеялась мой проделке, но было видно, что ей не весело. Это была жестокая шутка. Мама собрала фантики, тихонько распрямила их, сложила в жестяную коробку от зубного порошка и положила в сервант.

Недавно я случайно наткнулся на эту жестянку. В ней лежали аккуратно расправленные фантики от конфет.

Нет фашистам
-----------

Так получилось, что идя вдоль золотистых пшеничных полей в Саксонии, вспомнил я школьную историю из своего детства. Середина 70-х, обычная ленинградская районная советская школа.

Урок чтения во втором классе. У доски мальчик пытается читать наизусть плохо выученное стихотворение:

Нет! - сказали мы фашистам -
Не потерпит наш народ,
Чтобы русский хлеб душистый
Назывался словом "брот".

Ученик запинается, мямлит, кое-как бубнит слова и все время путается. Училка ругается и пытается вытянуть из него хотя бы первую строчку.
"Повторяй за мной" - орет она - "Нет, сказали мы фашистам!"
Мальчик испуганно и еле слышно: "Нет, сказали мы..."
Училка: "Громче!"
Ученик еще тише от испуга: "Нет, сказали..."
Училка: "Ты так говоришь "нет", как будто это "да". Как будто мы "да" сказали фашистам".
Ученик: "Нет, ска..."
Училка: "У тебя опять получается "да", а не "нет"! Ты что, хочешь, чтобы нас фашисты завоевали! Говори громче".
Ученик пытается громче, но от испуга и слез вовсе теряет голос: "Нет..."
Училка: "Посмотрите-ка на него, он вообще все готов фашистам отдать. Читай громко и четко: "Нет!""
Ученик, размазывая по лицу слезы и сопли, одними губами: "Нет..."
Училка: "Вот точно, вырастет из тебя фашист. Садись, два".

Училку звали Римма Семеновна. Она еще заставляла мандариновые корки жрать, если кто съел мандарин на перемене и за собой не убрал.

Что тут можно сказать еще... Нет фашистам!

P.S. Если что, это был не я; я-то хорошо читал.
На фотографии - пшеничное поле, каких много по берегам Эльбы.