Еврей

Оба моих дедушки Николай и Василий любили шахматы. В праздники, когда собиралась большая компания друзей и родственников, они вдвоем уходили на кухню, расставляли фигуры и начинали игру. Особым правилом у них было "пропускать стопочку" по поводу каждой "съеденной" шахматной фигуры. Таким образом игроки уравнивали шансы :)

Дедушка Николай выпивал только по праздникам в хорошей компании. А дедушка Василий без водки не мог прожить и дня. В войну он был танкистом, дошел до Берлина. То, что он выжил - случайность, но иначе никто не написал бы этих строк. Когда он приходил к нам и видел меня, то вместо приветствия кричал: "Ага, попался партизан! Сейчас мы его..." Было страшно, я прятался за шкаф, а дед Василий продолжал: "Ничего, мы все равно его найдем!".

Дедушка Николай, напротив, всегда был очень добрым и ласковым. Он брал меня на руки, подбрасывал под потолок и распевал: "Андрюшку в печечку, да на растопочку…". Это было весело, и я смеялся. Еще я помню, как он прыгал по комнате, изображая зайца, когда рассказывал, как укрывался от бомбежки в блокадном Ленинграде. Все, что рассказывал дедушка Николай, было смешным, добрым и веселым.

Здесь, раз уж зашла речь о прибаутках, я не могу не вспомнить и бабушку Клавдю. Как-то раз зимой она забирала меня из детского садика. По дороге домой я засмотрелся на работу снегоуборочной машины: два огромных железных рычага загребали снег, отправляли на транспортёр, который поднимал его вверх и комьями швырял в кузов грузовой машины. Бабушка, заметив мое восхищение хитрой траекторией движения рычагов, сказала: "Смотри, это руки Сталина". Вечером мама спросила меня, что я узнал нового. Я тут же сообщил ей, что видел "руки Сталина". Мама удивленно повернулась к бабушке, но у той как раз в этот момент что-то стало подгорать на кухне, и она быстро убежала. Впрочем, насколько я помню, какой-то разговор на кухне у них все же состоялся.

Дедушка Николай очень любил петь. В его репертуаре были "Хороши весной в саду цветочки...", "Темная ночь". И как будто из совсем другой жизни озорная лирика: "А слеза его горюцая кацилась прямо по щеке, по щеке она каци- кацилася, да прямо в валеный сапог" и еще какие-то совсем ныне забытые частушки: "А как шла по Садовой, такая ситуация: издали канал, вблизи канализация".

В день Победы все собирались за столом. После первых громких, заздравных тостов дедушка Николай предлагал спеть и сам первым затягивал: "Выпьем за тех, кто командовал ротами, кто погибал на снегу, кто в Ленинград пробирался болотами, в горло вгрызаясь врагу...". Все подпевали сначала тихо и осторожно, но с каждой строкой песня звучала громче и увереннее. Однако, после третьего куплета хитрый дедушка Николай вдруг замолкал сам и, как дирижер, решительным жестом оставливал хор: "Дальше я слов все равно не помню, следующий куплет мы пропустим...". Конечно, читатель моего возраста сразу поймет, в чем дело без объясений: "Тост наш за Родину, тост наш за Сталина, тост наш за знамя Побед!". (Не могу не заметить, что именно этот куплет отличается совершенно непроизносимым сочетанием глухих звуков "т", "ст", "ш" и уродливой, рубленой последовательностью односложных слов: если их написал тот же автор, то в этом месте по его поэтическому чутью явно чем-то стукнули).

Когда все песни бывали спеты, начинался разговор "о политике". Обыкновенно изрядно подвыпивший дед Василий цеплялся к одному из гостей: скромному тихому мужчине в сереньком пиджаке и галстуке. Его звали Анатолий Маркович. "А ты, еврей, - начинал дед Василий, - где всю войну провел?". Чтобы не допустить ссоры женщины урезонивали деда: "Ну, прекрати. Чего ты к нему прицепился, он же еврей". "Ладно", - дед Василий был настроен миролюбиво. То, что еврей несомненно где-то отлынивал, абсолютно вписывалось в его картину мира и не вызывало ни злобы, ни ненависти. Затем провозглашался тост "за мир во всем мире", и праздничная атмосфера восстанавливалсь.

Анатолий Маркович Гуревич никогда не обижался, не возражал. Он тихо и скромно сидел за столом, как бы подтверждая: ну да, еврей, что с меня взять... В конце 80-х, уже после смерти деда Василия, Анатолия Марковича рассекретили. Во время войны он, еврей, был резидентом советской разведки в Испании, руководил подпольным антифашистским сопротивлением. По его мемуарам был снят фильм "Красная капелла". После войны он вернулся в Советский Союз. Отсидел. Но тоже выжил.