Ограбление века

Ранним вечером начала сентября парторг Иван Иваныч лежал на диване и читал «Войну и мир». Он давно дал себе слово осилить классику, но обычно застревал на француз-ском и чтение откладывал. Французский Ивану Иванычу как-то недосуг было выучить: в школе и в институте учили немецкий. Справедливости ради надо заметить, что и немецким Иван Иваныч владел не очень. Читать текст мог, и достаточно уверенно, но с переводом возникали большие трудности. Иван Иваныч лелеял надежду, что повторит хотя бы школьный курс, когда сынишка пойдёт в школу. Но так уж получилось, что сынишку они с Ольгой не завели. Не было у них ни сынишки, ни дочери. Бог не дал. Кто виноват, не выясняли. Зачем? Зачем болячки расковыривать?
Иван Иваныч устал лежать на левом боку и переехал на другую сторону дивана. Под боком у него было три подушки, он их переместил на новое место жительства, хотел передвинуть и стоящий рядом стул с будильником, но решил не передвигать. Будильник он завёл и поставил рядышком на тот случай, если вдруг уснёт. С годами книги всё больше и чаще начинали действовать, как снотворное. Особенно эта классика… А спать нельзя было – Ольга уехала в Белово пообщаться с подругами и он обязался встретить её на перекрёстке. Поскольку приехать она собиралась довольно поздно, не на своём автобусе, а на ленинском, на том самом, что в Ленинск идёт через Городок, в Ульяновку, разумеется, не заглядывая. А значит, идти с перекрёстка до Ульяновки пешком, одной, в темноте почти и, скорее всего, под дождиком – перспектива для Ольги совершенно неприемлемая.
Так что Иван Иваныч загодя вывел из гаража свой четыреста седьмой «Москвич», ко-торый верой и правдой служил ему полтора десятка лет. И, скорее всего, точно так же и столько же лет (а может, и больше), служил и прежнему владельцу. Иван Иваныч привык к нему, как к товарищу, и менять свою сильно устаревшую технику на новую не собирался. Тем более, что ветеран был, как новенький, хотя и выглядел непрезентабельно рядом с тем же четыреста двенадцатым.
Подвергать жену природным катаклизмам вроде темноты и дождика Иван Иваныч не так чтобы и боялся. Вид попавшей под дождик Ольги особого сострадания не вызывал – не сахарная, не растает. Да и зонтик у неё всегда при себе. В отличие от самого Ивана Иваныча – он зонтика стеснялся. Ему казалось, что ходить парторгу с зонтиком – это всё равно, что здоровому мужику с костылями. Он и не ходил.
Если что и беспокоило парторга всерьёз, так это маниакальная потребность жены цеплять на себя все имеющиеся у неё драгоценности. Особенно при поездках в Белово, на встречи со своими институтскими подружками. Не бог весть, сколько их у неё, драгоценностей: кольца, серьги, часики золотые с браслетиком… колье.    Не бриллиантовое, конечно, скромненькое, но с камушками, на одну получку не купишь. Да и на две затруднительно: полгода помаленьку копили, откладывали. А если снимут?
Бандюжни расплодилось – хоть пруд пруди. Сталина на них нет! Давно бы пора приступить к ликвидации. А тут ещё мода пошла – на поруки брать!
Иван Иваныч, наблюдая утром за тем, как Ольга пристраивает на себе драгоценности, не выдержал и в очередной раз проворчал:
– Ну вот зачем?
– Что «зачем»? – привычно откликнулась Ольга, стоя у трельяжа и не оборачиваясь.
– Зачем ты сразу это всё надеваешь? Да ещё в автобусе. Ведь снимут!
– Не снимут. Они что, дураки, на людях грабить? На вокзале Людка встретит на ма-шине. Мог бы и сам отвезти.
Иван Иваныч промолчал. Он в город не ездил – боялся. По деревне ещё туда-сюда, на речку там, за грибочками… А в городе такое движение! В город Ивана Иваныча обычно отвозил на совхозной «Волге» или шофёр главного инженера, или сам главный инженер. Они были приятелями – парторг и главный. Да и жили в одном двухквартирном доме, друг у друга за стенкой. Который, кстати, строили специально для них: был он гораздо просторнее других новых кирпичных домов в начале улицы.
– Как к принцу Уэльскому собираешься, – опять заворчал он немного погодя. – Похвастаться хочется?
– Да! – отрезала Ольга. – Хочется! Ты Людку видел?
– Ну, видел. Как ёлка новогодняя.
– Я тоже хочу, как ёлка новогодняя.
– У неё Витька, всё-таки, секретарь райкома. У него зарплата побольше.
– Вот и скажи спасибо, что я с тобой живу, а не с Витькой.
Иван Иваныч хотел сказать: «Нужна ты ему, дура!», но опять промолчал. Ольга подкрасила губы, отвернулась, наконец, от зеркала, и чмокнула мужа в щеку. С тем и уехала, оставив Ивану Иванычу помадный отпечаток.
Иван Иваныч взглянул на будильник, потом посмотрел в окно. Близился вечер – в сентябре рано темнеет. «Можно и поспать» – подумал Иван Иваныч. Он положил книгу на пол и начал поудобнее устраиваться на подушках; одну пришлось в ноги переложить, а то спать пришлось бы чуть ли не сидя. «До автобуса ещё вполне подремать успею» – Иван Иваныч с наслаждением вытянул ноги, пряча их под третьей подушкой. И закрыл глаза.
Но тут зазвонил телефон.
Пришлось вставать и идти в прихожку, поскольку телефон стоял на трельяже, недалеко от дверей в спальню.
– Спишь? – спросил голос главного инженера.
– Ага, поспишь с вами. Хотел вздремнуть.
– Собирайся. На вторую ферму поедем.
– Зачем?
– Они коров сегодня перегоняют.
– В понедельник же хотели…
– Доярки взбунтовались. У них в загоне жижи по колено. Коров испортим.
– Ну и езжай. Я-то зачем?
– А куда мы без партии? Партия наш рулевой.
– Не ёрничай. Мне Ольгу встречать. Она на ленинском приедет.
– Дойдёт, не рассыплется.
– Погода-то, не видишь, какая… Дождь моросит.
– Не сахарная, не растает.
Аргумент был из арсенала самого Ивана Иваныча. Парторгу стало ясно, что ехать придётся. Уже совсем вяло и безнадежно Иван Иваныч зашёл на второй круг:
– Один не можешь съездить?
– Могу, – согласился главный инженер, – но не хочу. Одному скучно. Давай быстрей, они уже коров привязывают. Дойка начнётся, сразу уедем.
Иван Иваныч по опыту прежних перегонов знал, что дойка «сразу» может и не начать-ся. Самые мелочные неполадки нанизываются одна на другую, перерастая в затяжной пусковой кризис. Бывало, часа по три приходилось торчать в коровнике. А куда денешься? Партия – наш рулевой, она народ в беде не бросает…
– Ладно, – сказал Иван Иваныч, – одеваюсь.
И положил трубку.
Так вот и оставил Иван Иваныч свою жену на произвол судьбы. Хорошо ещё, что судьба в тот вечер Ольге благоволила. Но это выяснилось много позже. А сначала Людка, в молодости однокурсница, а теперь жена секретаря райкома, собираясь отвезти Ольгу на автовокзал, поскребла в задумчивости подбородок и сказала:
– Сняла бы ты побрякушки. А то мало ли что…
– Точно. Сними, – согласилась с ней Валька, третья единица их мушкетёрского содружества. – На последнем рейсе всякое может быть. Если народу нет, шофёр убьёт, изнасилует и выкинет.
– Ты чё, дура, мелешь? – испугалась Ольга.
Ей сразу вспомнились опасения мужа, которые она никогда всерьёз не воспринимала.
– А что, – подлила Людка масла в огонь, – мне Витька рассказывал: позавчера у рынка одну женщину грабанули. Всё поснимали. Два кольца снять не могли – пальцы отрезали.
– Господи! – ахнула Ольга.
Она даже всплеснула руками, прикрывая рот, посмотрела на часики и тут же начала их снимать. Положила на журнальный столик, стоящий рядом с диваном, на котором они сидели, и торопливо отстегнула серёжки.
– А в сплетнице об этом ничего не писали…
«Сплетницей» подружки окрестили районную газетку.
– Кто же им про такое писать разрешит! – усмехнулась Людка.
– Ты это в сумочку не клади, – подсказала Валька, наблюдая за Ольгой. – Сумочку в первую очередь вырвут и убегут.
– А куда? – Ольга уже снимала колье. – В карманы?
– Карманы вывернут, – успокоила Людка.
– Сюда, – похлопала себя Валька между ног. – Самое надёжное.
– Так у меня месячные…
– Так это же хорошо! – обрадовалась Людка. – В менструху-то никто не полезет. Сойдёт за подкладушку.
– У меня уже есть…
Людка сделала успокаивающий жест рукой:
– Где одна, там и две поместятся. Сейчас я это тебе организую.
Надо отдать Людке должное: организовала она всё достаточно быстро. Не прошло и нескольких минут, как «побрякушки» были упакованы и водворены общими усилиями на надлежащее место.
– Не мешают? Ну-ка, пройдись, – потребовала Людка.
Ольга походила по комнате, делая разнообразные странные телодвижения, словно ис-пытывала непереносимый зуд.
Девчата наблюдали за ней с интересом.
– Не мешают? – снова спросила Людка.
– Мешают, – капризно отозвалась Ольга.
– Ну, ничего, потерпи. Сидеть сможешь?
Ольга попробовала присесть.
– Вроде могу.
– Ну вот и хорошо. Поехали, а то опоздаем.
Доставив её на вокзал и посадив подружку в автобус, Людка с Валькой дождались от-правления, помахали ладошками напоследок. Ольга тоже сделала в окно пальчиками «пока-пока». На пальчиках осталось одно только обручальное кольцо (его не смогли стянуть, как ни старались) – два перстенька с камушками перекочевали в тайник. Сидеть на них и вправду было неудобно.
В продолжение всего пути Ольга буквально места себе не находила. Второй пакетик был явно лишним. Ольга елозила задницей по сиденью (хорошо ещё, что сидела одна – народу в автобусе было всего-то человек пять-шесть) – перемещая вес тела с одной ягодицы на другую, привставала и старалась незаметно поправить пакетик рукой. Наблюдая в то же время за сидящими впереди пассажирами – не интересуется ли кто-либо её манипуляциями.
Однако все смотрели вперёд и в окна, кое кто просто дремал. На Ольгу, вроде, никто и внимания не обращал. Перед Городком Ольга совсем успокоилась. И пакетик, кажется, совсем мешать перестал. На перекрёстке сошли, кроме неё, небритый, как всегда, токарь из мастерских Николай Зимин – его она хорошо знала, так как постоянно выдавала в мастерской зарплату, – и двое молодых людей, парень с девушкой. Автобус поехал дальше почти пустой.
Дождь моросил туманной завесой, иногда порывы ветра уплотняли и гнали эту завесу через дорогу, словно раздвигая на сцене занавес. После тёплого салона показалось, что вне автобуса очень и очень холодно. Ольгу бросило в дрожь. Хуже всего было то, что в обозримом пространстве отсутствовала машина мужа. Ни машины, ни, естественно, мужа, не было видно, да, похоже, и не предвиделось их появления.
Её попутчики времени не теряли. Зимин, пока она осматривалась, удалился уже метров на пятьдесят, а молодая пара, прикрывшись одним зонтиком, и того дальше. Они иногда умудрялись переходить на бег – двое под одним зонтиком!..
«Уснул, сволочь!» – подумала Ольга о муже.
Делать нечего – надо было трогаться в путь. Ольга раскрыла зонт и торопливо пошла к деревне, жалея теперь уже только о том, что слишком по-летнему одета. Ведь тёплое утро обещало такую же тёплую роскошную погоду.
И тут на её плечо легла чья-то тяжёлая рука. Ольга вздрогнула и попыталась обернуться, но в шею упёрлось лезвие ножа. Страх, моментально перешедший в ужас, мгновенно пронзил её тело с головы до пяток – как холодное дуновение ветра. Ольга обмерла и остановилась.
– Заорёшь – шею проткну, – сказал мужской хриплый голос. – Повернись!
Ольга повернулась и увидела хмурое щетинистое лицо. «Как Зимин небритый» – мель-кнула мысль. Мужик был в болоньевом плаще и кирзовых сапогах – это всё, что она могла потом вспомнить о его одежде. Да ещё кепка на голове, почему-то почти сухая по такой-то погоде… Откуда он появился? Непонятно. Из автобуса точно не выходил.
– Орать не будешь – отпущу.
Мужик внимательно вгляделся в её лицо, перевёл взгляд на руки, опустил нож.
– Цацки где? Сняла, сука? В сумке? Дай сумку!
Ольга попыталась что-то сказать, но не смогла из себя выдавить ничего, кроме жалкого мычания. Однако сделала шаг назад и сумочку как бы за себя попыталась спрятать.
– Дай сюда! – зарычал мужик, выхватил сумочку и вывернул её наизнанку.
На асфальт и в грязь обочины посыпались медяки, помада, зеркальце… Последней не-охотно вывалилась помятая трёшка. Мужик на неё внимания не обратил.
– Цацки где? Карманы выверни!
– Нету у меня никаких цацек! – смогла, наконец, произнести Ольга. – Что вы ищите?
– Не бреши, сука! Встань ближе! Ближе, говорю!
Ольга послушно приблизилась к мужику и встала почти вплотную. От грабителя пахло какой-то непонятной смесью курева, духов и алкоголя. Вполне терпимо пахло. В книжках обычно пишут, что у них изо рта воняет…
Ольга с тоской посмотрела в сторону деревни. Её попутчики уже совсем скрылись за вуалью дождя. Только чуть виднелись силуэты ближайших строений, да зажглась уже лампа уличного освещения у мастерских.
– Стой, сука, не дёргайся! – предостерёг мужик.
Чуть наклонился, и… полез рукой под юбку. Ольга замерла, боясь шелохнуться, чув-ствуя потоки дождя с рукава и с омерзением ощущая на голом теле грубые, холодные, мокрые пальцы. Пальцы нащупали и оттянули резинку трусиков, проникли внутрь, ухватили заветный свёрток и извлекли его, больно прищемив волосинки лобка.
Ольга чуть слышно произнесла: «Ой!», и всё-таки дёрнулась.
– Жить будешь, – усмехнулся мужик, – не ойкай!
В это время на дороге со стороны Белова показалась легковая машина. Зажжённые фа-ры просвечивали сквозь дождь размытыми акварельными пятнами. Легковушка могла свернуть на дорогу в Ульяновку, а могла проехать и мимо. Она проехала мимо, нырнув в проём под железнодорожной насыпью. Красные уютные огоньки габаритов мелькнули тёплыми пятнышками и исчезли.
Мужик, замерев на секунду, проводил её взглядом, торопливо затолкав свёрток в карман плаща. Потом вытер руку об юбку и закрыл нож.
– Живи, мандавошка, – сказал он, засовывая нож за голенище сапога и как-то даже по доброму усмехаясь.
Повернулся и пошёл к перекрёстку.
Ольга дрожащими руками подобрала сумочку и её содержимое. Даже намокшую трёшку, которая застряла в траве. И побрела домой в быстро сгущающейся темноте, поливаемая дождём и обдуваемая ветром. Мыслей не было, кроме одной: «Что я Ивану скажу?..»
Когда приехавший Иван Иваныч увидел её, сидящую на высоком крыльце рядом с рас-крытым зонтом – согбенную, мокрую, продрогшую до костей и какую-то полуживую, униженную – он сразу всё понял. «Доездилась, довыпендривалась» – мелькнула мысль и пропала сразу же, уничтоженная чувством вины собственной. Вспышка любви и жалости полыхнула в душе парторга и выплеснулась на Ольгу.
– Оленька, миленькая, что ж ты делаешь?! Простынешь ведь, заболеешь! Пойдём до-мой! Глупенькая моя!
Он попытался поднять жену, потом, споткнувшись о зонтик и пнув его, вытащил ключ из-под резинового коврика на полу у дверей. Торопливо открыл дверь.
– Вставай! Вставай, говорю!
– Ваня!.. Вань! Меня ограбили… – Ольга зарыдала. – Почему ты меня не встретил? Почему?!
Иван Иваныч решил, что отвечать на этот вопрос не имеет смысла. Что сделано, то сделано.
Пока супруги, разводя лужи по всей квартире, добрались до ванной и пока Ольга судорожно стаскивала с себя намокшее бельё, она вкратце поведала мужу всю историю с ограблением.
– Где он был, не пойму, – она, постукивая зубами, стаскивала с себя прилипшую к телу кофточку. – Я же видела: нет никого на остановке.
– Да в трубе дожидался, – Иван Иваныч даже и не задумался над этим вопросом, который с самого начала не давал Ольге покоя.
– Точно! – Ольга и кофточку стаскивать перестала. – У него ещё кепка почти сухая была. Видать, давно там сидел, ещё до дождика. И я потом слышала, как мотоцикл заводился. Только не оглянулась…
Действительно, широкая бетонная труба под дорожным полотном, предназначенная для пропуска талых и дождевых вод, вполне могла стать убежищем для целого десятка преступников.
– А ведь кто-то навёл, – Иван Иваныч помог жене избавиться от прилипшей кофточки. – Кто-то знал, что ты приедешь поздно и я не встречу. Вот сволочи, а? Оперативно сработали. И ведь это наши, деревенские! Вон Хромой меня видел, когда мы с Володькой на вторую поехали.
Володькой парторг на правах приятеля называл главного инженера. Только, разумеет-ся, в неофициальной обстановке.
– Мужик не наш. Я, вроде, наших всех знаю. Мужик точно не наш!
– Ну, это и понятно. Если б ты его знала…
Ольге было понятно, что могло произойти, если бы она знала грабителя.
Она почти совсем успокоилась. Но её дрожь перешла в колотун – и это уже был не холод, а нервы. Женщину сотрясал озноб, и Иван Иваныч, накинув на неё махровое банное полотенце, крепко прижал жену к себе. Постепенно колотун утихал, изредка возвращаясь кратковременным рецидивом. Ольга начала согреваться.
– Вань, ты сердишься? Не злись, а?
– Да ладно, глупенькая моя! Бог с ними, с твоими побрякушками. Может, милиция найдёт. Да и мы не последний день живём – ещё купим.
– Ты иди, Вань! Поставь воды в большой кастрюле. Я помоюсь.
Ольга чуть не сказала «я подмоюсь» – в памяти жили воспоминания о холодных, мок-рых и наглых пальцах, залезающих в трусики. Впрочем, муж был в курсе её менструальных циклов и дополнительных объяснений ему не требовалось.
– Я сейчас, – заторопился Иван Иваныч, – я и баню затоплю. Тебе прогреться надо.
Он ещё не успел набрать воды, как в дверях кухни показалась Ольга. На неё стоило посмотреть – Иван Иваныч в кругу друзей потом часто описывал её появление.
В одних трусиках, на которых местами виднелась кровь, с полотенцем на плечах, не-охотно прикрывающим груди, всклокоченная, лохматая, с потеками туши и разводами помады… Глаза – как циферблаты ручных часов («Командирские» были у Ивана Иваныча). Локти прижаты к телу, а в руках, поднятых на уровень груди, свёрток, пропитанный кровью. Ольга несла его в чашечках ладоней торжественно, как лампадку. На лице – выражение блаженства и полнейшего счастья, дополненное улыбкой от уха до уха.
– Вань, – сказала она, – Вань, ты посмотри вот на это.
Иваныч поставил кастрюлю на печь и подошёл. Ольга, оставив пакет в левой руке, правой стала осторожно разворачивать пропитанные менструацией тряпочки. Тускло заблестели серьги и часики…
– Вань! Ванька!! Он у меня… этот придурок же… у меня подкладушку… утащил!