Идти всегда к цели

                Владимир ВЛАДЫКИН












                ИДТИ ВСЕГДА К ЦЕЛИ
                Заветные тетради

                Том III
                1979-1982











                НОВЛИТ 2024







                ББК 84 (РОС=РУС)
                В 57
                В.А. Владыкин
                Идти всегда к цели. Заветные тетради.
                НовЛит. 2023 г. 574 стр.

              Третий том дневников В.А. Владыкина отражает период с весны 1979-го до середины лета 1982 года. Такое название –– «Идти всегда к цели» –– дано дневникам неслучайно. В те далёкие годы для молодого автора –– это был тот же путь исканий, что и раньше. За плечами работа на трёх заводах, на фабрике, в бане, в институте, опять на фабрике, учёба в вечернем университете марксизма-ленинизма. Почти десять лет занятий в городском литературном объединении, одновременно учёба на  курсах журналистики, первый газетный опыт, познания жизни.
              Заметно то, что его перо окрепло и уже несёт печать профессионализма.
              В третьем томе почти с первых страниц представлены прозаические опыты, наброски небольших рассказов, а то и бытовые зарисовки о личной жизни, а также социальных явлениях. Но превалируют лирические пейзажные зарисовки, что наиболее удавались автору. Его перо склонно к романной форме по-вествования. Он пытается строить свои очерки и зарисовки с художественных позиций. Всё также уделяется внимание быту, семейным отношениям. И разно-гласия автора с женой достигают критической отметки, ему приходится оставить учёбу на журналиста и потом совсем уйти из семьи жены, к чему приводит конфликт с родственниками, с которыми так и не сложились даже терпимые отношения.
              Автор издал, как и первый, так и второй и третий тома исключительно для себя. Однако он не против того, чтобы их читали посторонние. Он хорошо владеет эпистолярным жанром, и, быть может, не без претензий на художествен-ность, дневники отражают его внутренний и духовный мир. Дневники могут стать опорой молодым в поисках своего призвания и учат  верить в себя, чтобы успешно идти к цели.
             «Заветные тетради» –– летопись души и окружающих людей, того быта и уклада жизни, который остался в истории.



                ©В.А.Владыкин
                ©Идти всегда к цели

                Тетрадь первая
                Осенне-зимний период
                Пятница, 19 октября 1979 года
                п. Киров –– г. Новочеркасск.
                Прошло только пять дней, как я исписал предыдущую тетрадь. И думал, что больше не возьмусь за ведение дневника, следуя совету Юрия Шидова, забыть о нём хотя бы на время. И вот последние дни показали, что я не могу надолго лишать себя удовольствия записывать свои отношения: с женой, родственниками, знакомыми и коллегами по работе. И почему бы не попробовать, как и прежде, вести себя в обществе активно и целеустремлённо. Хотя время проб и ошибок давно позади. Я уже изменился, у меня одна деятельность –– литера-турная. А ведь писатель не  живёт вне общества и его интересов…
              Итак, за последние дни, особенно вчера и сегодня, я испытывал тоскливое чувство. Да, я томился без дневника, находясь в разладе с самим собой, из-за того, что не веду свои записки. Хотя, кроме литературного творчества, я пони-мал, мне необходимо записывать хотя бы то, чем  живу.
              В этом году установилась такая чудесная осень, что отчасти своей красой она и надоумила вернуться к дневнику. Мне даже казалось, что моим предыдущим усердием он словно превратился в живую плоть и вернул мне неисповедимое желание возобновить его и больше с ним не расставаться. И не меньшую роль в этом отвожу осени. Я смотрю, как стоят деревья в багряных, жёлтых красках. И вот уже начинается пора листопада, его можно сравнить с важным событием .И  столько чувств и мыслей он рождает, от впечатлений душа бурлит, чувства обгоняют друг друга и тогда ты теряешься: в каком по-рядке описывать изменения в природе?  И о замыслах пока не думается, и ты не знаешь за что браться? Если писать рассказы циклами, то проблема в том, как их  выстроить во всех оттенках перипетий  развития сюжета от одной сценки к другой? Особенно непросто писать о любви, переживаниях и связывать всё это с окружающей природой. Вот я и подумал: без дневника никак не обойтись. Стендаль не зря признавался своей сестре, что именно дневник его сделал писателем. И я с ним согласен. Но когда, два года назад,  беседовал с  Юрием Шидовым, тогда я Стендаля ещё не читал. В моём багаже было лишь «Красное и чёрное»
               Да, что там говорить, без дневника, как без рук. Мне его не хватало, как лучшего друга. И когда в сентябре случалась гроза, и раскатывался гром, вот тогда я снова пускался в творческий путь. Стихия меня всегда подстёгивала, бодрила, и я был полон новых творческих озарений, стремясь запрыгнуть в тот вагон, в котором мне повезёт, чтобы, говоря фигурально, поймать за хвост жар-птицу. Теперь мне не хочется писать так, как я это делал в предыдущих тетра-дях, поскольку не люблю тематического однообразия ни в звуках, ни в красках.
               Но, к сожалению, я сомневаюсь в том, как мне выстраивать свои записи, чтобы они получались рассказами? Иногда я чувствую новую форму и нахожу для неё подходящее содержание. Загадывать не буду –– время, надеюсь, само покажет, как мне распорядиться этой тетрадью, чтобы на её страницах оста-лась моя запечатлённая жизнь в чаяниях и поисках своего творческого мира. И он мне видится сквозь дымку сомнений непростым, но во всей своей правде романтическим и вместе с тем реалистическим…
               До сегодняшнего дня погода стояла тёплая и солнечная, а сегодня с утра пасмурно и пошёл дождь, да такой сильный, что листья обильно намокли и тяжело падали на землю. От ярких красок листвы воздух стал радостный, пахло увядающей листвой и дождём. Аллеи и тротуары, газоны охотно принимают облетающую листву; деревья заметно поредели и теперь, облегчённые просвечиваются. На них смотришь с особой грустью и думаешь о том, что время тепла проходит.
Но потом дождь шёл медленный и к обеду совсем перестал и начало робко сквозь серые облака проглядывать солнце, как сквозь слюду и оно расплылось, и матовые яркие пятна света резко били в глаза.
                В эти дни от людей я слышал благостные отзывы о нынешней осени, что она уютная и улыбающаяся. Прохожие радуются осенним краскам. Одна женщина в ателье рассказывала: «А он, бедный, смотрит в окно и говорит: «Какая красота, а я скоро умру, раньше я не замечал природу. А теперь жадно хвата-юсь за всё…». А ведь и правда, –– продолжала она, –– за работой, домашними хлопотами, нам некогда остановиться перед красотой, мы все куда-то бежим, бежим, спешим то на работу, то домой, и мы так не заметим, как уйдём и ничего не увидим».
               Я стал всё больше замечать, что люди начали чаще оглядываться вокруг себя. Природа-мать всегда благотворно влияет на человека. Прекрасное, что есть сама природа, делает его культурным, добрым, степенным, внимательным. Я опять коснулся общеизвестных истин. Теперь пора и о своих делах. Повесть «Воровка» уже переписал. Над рассказами буду ещё работать. Думаю переписать ещё одну повесть «Счастливый отпуск». Там завязывается сюжет в пушкинском духе. Хочу также написать несколько новелл. Наверно, первоначально напишу их в дневнике, как это говорится, в рабочем порядке. Но о чём и о ком они будут? Как напишу, так и станет ясно, поскольку я и сам точно не знаю о чём. Мне приходит много идей. Забродят в уме, как только поставленный квас и не дают покоя. Но проходит время, брожение прекращается. Я их, то есть воображаемые картинки, поленился записать и они начинают тускнеть. У меня даже с годами так и не сложилась привычка писать сразу, а именно как только пришёл замысел. Так я теряю много замыслов для написания разножанровых рассказов…
              Э. Хемингуэя уже прочитал. И «Детство» Горького тоже. Пока читаю рас-сказы С. Воронина разных лет. Есть у него превосходные вещи, например, «Ключ в дверях», «Белевич», «Запоздалая весна». А рассказ «Только бы не было ветра» – хорош тем, что в нём переданы откровения героя-автора перед собой и природой. У Воронина рассказы предельно ёмки, сжаты и читаются с увлечением. Некоторые даже вызывают грусть, а другие заставляют задумать-ся о себе и окружающих людях. Впрочем, я их только начал читать и пока о них всё. И коли упоминаю, то это заслуга писателя…
               Вот иной раз себя наставляю: умей создавать и передавать настроение и то, как оно меняется, осваивай сюжет и композицию. По Толстому это называется «диалектика души». Теоретически вроде бы знаю, а на практике, азы не тут же раскрываются.
               Главный постулат: сюжетом автор не управляет, а только герои и предлагаемые обстоятельства. Автор не принуждает героев поступать в соответствии с темой или идеей и строить их поступки в соответствии с замыслом. И при создании рассказа как бы включаются, точнее, открываются неожиданные ню-ансы. Полагаю, что они вытекают из характеров героев и вот тут намечается неожиданный поворот в сюжете. И, быть может, открывается новая сюжетная линия. Теория - дело наживное, но на практике о ней не всегда думаешь, увлечённый своим замыслом.
                Перейду к классике.
                Вот Хемингуэй своим романом «Прощай оружие» и повестью «Старик и море», рассказом «Снега Килиманджаро» произвёл глубокое впечатление. Но особенно повестью и рассказом, хотя и другими вещами. Но вот роман пока-зался несколько растянутым и много автор пишет не о том, как они простились с оружием, а о том, как герой много пил и встречался с женщинами. И он всё глубже понимал, что лучше всякой войны для него мир и наслаждение жизнью, воевать - это большое преступление против всего человечества. 
               Язык и стиль Хемингуэя отличается краткостью, у него преобладают про-стые предложения. Но звучание стиля изящное, с поэтическими и романтическими веяниями привкусья. Впрочем, хотелось бы привести примеры, но в этом бессилен, так как прозу плохо запоминаю. Лишь повторю: поэтика звучания его языка –– непередаваемая. Только читаешь и наслаждаешься звучанием и му-зыкой искусно построенных фраз. В каждом произведении прозы присутствует своя неповторимая мелодия, и ты её воспринимаешь с особым, чарующим чувством.
               Суббота, 20 октября 1979 года
               Серенькое небо. Ветер лениво раскачивает высокие старые акации, их кроны ещё зелёные, но тоже начинают увядать. На фоне серого дня радуют глаз жёлтые-прежёлтые абрикосы. Они будто светятся, как огромные фонари. Я хожу по двору и ощущаю внутри приятное волнение оттого, что нынешняя осень такая хорошая, такая мягкая, тёплая и ласковая! Сейчас стоят как раз такие дни, которые так обожал и любил Пушкин. Да, он любил осень из всех времён года. И мной осень всегда  сравнивается с пушкинской поэзией, она просто от него неотделима и потому мне невольно манится читать его стихи…
              Осенью чувства не у всех устойчивы, постоянны, есть просто люди к ней безразличные, и вообще не замечают её красот, занятые своими делами. Сколько бы ни пытался ответить на вопрос: отчего так неистово волнует осень, никак не найду ответа? И в осеннюю пору никогда не удаётся исчерпывающе изложить тайну души человека будь это женщина или мужчина.
              Я только что пришёл со двора, опять посмотрел на окрестные сады, которые тянутся по улице Северной, которая тянется сначала параллельно нашей улице. Но затем она резко уходит от нашей, 8-го марта, в сторону и тянется вдоль широкой балки. Она хорошо видна из глубины нашего двора и тянется почти рядом со спуском в балку, по склону которой и раскинулись эти сады. И на них не насмотришься, настолько красивы абрикосы и горят цветом жёлто-рыжим, как костры. А кругом них во всех уголках подворий стоит серый сумрак и как прощаются деревья с листвой; они нет-нет, но как-то тревожно и протяжно прошумят от набежавшего ветра и резко успокоятся и на время установится тишина; и всё стоит в сдержанном покое. В природе и на небе мерно растекается серый свет, а яркие краски листвы гармонично вписываются в серый пей-заж осеннего дня….
              Сегодня я занят домашней работой, несмотря на то, что хочется писать и читать. Вчера вечером работал над рассказом «Собака Галка». А сегодня, выполняя такую работу, как колка дров, я думал урывками о том, что и как должен писать дальше? Я обдумывал драму. Хочется сказать, что у меня есть несколько драматических замыслов. Хотя драмы я не писал, но есть желание попробовать свои силы в этом жанре. Вот один замысел: как один молодой человек попал в современную, с домостроевскими традициями, мещанскую семью и никак не мог из неё выбраться. Он не мог развестись с женой. Чем чёрт не шутит, может, правда, рано за него браться? Да, может быть, и так. Но если бы меня не столь часто одолевали сомнения, я бы за неё взялся. Но я не всегда умею дерзать и чтобы постоянно верить в свои силы. Сомнения сильней моей воли. Хотя я ещё не научился до конца писать рассказы. Мало-помалу у меня обозначаются темы. Но истинно своей темы я ещё не нащупал. Я кидаюсь от одной к другой и пытаюсь охватить все явления. Это окончательно меня сбивает с пути. Стихи писать не хочу, пора от них отказаться окончательно.
              Вот уже и день на исходе. Заметно вечереет и становится сумрачней, серость сгущается, и она окрашивается лёгкой синевой, и осень со своими крас-ками меркнет. Течёт время, но мы не замечаем этого процесса. Мы просто жи-вём, хочется ловить каждое мгновение и ему удивляться. Хочется писать обо всей сути жизни и лишь бы не повторяться, хочется куда-то уйти или уехать. Я мечтательно думаю о прогулках по городу с единомышленником, по осеннему парку, роняющему листву, и она слой за слоем устилает землю и асфальт. Хочу слушать музыку и читать стихи и прозу о неповторимой любви. И писать самому о том, как живёт сердце и волнуется душа, отчего им бывает плохо, зачем оно злится, что мешает добрым отношениям между пусть даже разными людьми?
               Я пытаюсь ответить на эти вопросы и пишу рассказы, я буду писать по за-вету сердца и желанию души. Я уже писал о том, что  мечтаю написать роман о самом насущном, что беспокоит меня, но мне трудно отобрать нужный для него материал. А я всё равно напишу, смешивая в нём фантастику с реальностью. Такой мне нужен роман для самоутверждения в глазах окружающих. Но и дока-зать самому себе, что  не должен сомневаться, а только дерзать и дерзать…
               День уже настолько убавился, что даже не верится в то, когда же было лето и было ли оно вообще? Лето было давно, я заснул, а проснувшись, увидел землю в октябре. Я заглянул в окно –– как там всё уже темнеет, темнеет; боже мой, уже скоро зима, Неужели  наступит зима и грянут снег и мороз. И я поверил и не поверил, краем сознания понимая, что всё придёт в свой черёд.
              Вот уже совсем стемнело, стало тихо, крадётся дождик; вот он начал моро-сить. А небо хоть непроглядное и тёмное, но видно, что оно серое, как полотно…
              Искания духовного роста продолжаются, душа ищет саму себя, то есть это я в поиске своего  подлинного «я»
              Воскресенье, 21 октября 1979 года
              Пасмурно и уныло. Я занят перепиской повести «Счастливый отпуск». Теперь всё выходит по-другому. Два года назад я был в тупике, не зная, как из него выбраться. Теперь вижу, что и композиция и сюжет неожиданно измени-лись, и вся повесть зазвучала по-новому. Наметился даже драматизм. Тем не мене, я не могу сказать, доволен ли я таким неожиданным поворотом? Впрочем, работа ещё не закончена.
                Понедельник, 22 октября 1979 года
                Я умудрился в свободное от работы время переписывать повесть в ателье. Понравилось мне делать сокращения, и я выкидываю беспощадно целыми страницами, бракую то, что не вяжется с сюжетом. В 1977 году я её писал с удовольствием, и тогда мне она нравилась. А сейчас уже нет. Всё кажется надуманным и неестественным в старом варианте…
                …Смотрю на аллеи и скверы и вижу, как осень прощается со своей красотой, оголяются деревья. Листья падают и через день-другой они нещадно чернеют. Сегодня утром стоял холодный, белый, густой туман. Солнце светило мутным чётким шаром. Вокруг всё печальней, и сквозит одиночество и пустота, и заполняют скверы и парки….
                Я смотрел на упавшие листья: они лежали ворохом, и вспоминал, как они весной только-только распускались и трепетали задорно и весело на ветру, радуя глаз холщёвой свежестью и пахучестью. А теперь вот облетели, нужно время, чтобы «отцвести и облететь». Так и мы… молодость на последнем сво-ём витке…
Вечером долго не было с работы жены. Удивительно то, что я нисколько о ней не беспокоился. Я думал о том, что  мы с ней стали совсем чужими людьми, потому что мне было всё равно, где она пропадает так долго. Я об этом у себя не спрашивал. Вспоминаю время, когда я пытался найти в ней родствен-ную душу, и теперь всё отпало, отгорело напрочь. Я не переживаю, но мне иногда бывает грустно, вот как сейчас, что нет рядом человека, которому доверял-ся бы, которому верил. Вот и думаю, с кем бы отвести душу в грустные моменты жизни, с кем бы жилось надёжно и прочно?  Вот та причина, из-за которой люди обоего пола ищут близкого человека, вот она, причина измен! Мы с женой всё исчерпали, весь резерв чувств. Хотя я говорю о себе, да, исключительно о себе! Нам вместе не о чем говорить, мне с ней неинтересно. Почему-то всё-таки мне трудно уйти от неё не только из-за сына, а из-за привычки. Но и нет другой женщины, в которой я бы нашёл верного человека. Но этот человек где-то есть, я знаю, его надо искать. Я его представляю, но не знаю, в каком краю она живёт. Может, пока я так рассуждаю, жена с кем-то гуляет и примеряет его к себе…
                Вчера у нас произошёл разговор; она говорила мне правду, как она думала обо мне. Я сумел не среагировать на её замечания, проявив себя хладнокровным. Хотя она мне высказывала давно мне известные истины, например, что я не стану писателем без образования. И сколько бы я ни прочитал книг, мне это ничего не даст, если не будет диплома и т.д. и т.п. После этого разговора я наглядно уяснил, что ей я безразличен и то, чем я занимаюсь, ей до лампочки. Она не верит в меня, в мои возможности. Последнее время у неё не сходит с языка слово «лентяй». Этим словом она обзывает меня и не понимает, что то, чем я занимаюсь –– это тяжёлый труд. Ну что же, с ней я легко соглашаюсь, с её колокольни видней. Ведь мой «никчёмный труд» не приносит доходов семье. Поэтому я занимаюсь, на взгляд всей её родни, ерундой. И, наверно, они по-своему правы. Но и они не понимают, что сначала надо в безнадёжное дело вложить большой труд, чтобы он в будущем окупился сторицей. Я это знаю и молчу…
Неужели ей нравится вот так бездуховно жить, думая о «золотом тельце»? У нас никаких духовных контактов, впрочем, они есть, но разъедены разными интересами. Я всё с уверенностью думаю, что она очень скупа на эмоции и очень сдержанна, впрочем, не столько скупа, а  намеренно холодна, поскольку я сам не очень с ней пылок и горяч. И в этом мы оба виноваты. Но мне часто думается, что она такая по природе. Не умеет искренне выражать свои чувства, или просто неразвита душа.  Хотя все скрытные натуры такие и есть.
                Почти каждая запись в дневнике намного бедней моих внутренних размышлений в течение дня, а их воспроизвести почти невозможно. И это у меня выходит только очень приблизительно. Вообще, мышление –– процесс сложный. Под влиянием жены, мне кажется, я тоже утрачиваю свои чувства. Если они не высказаны, они выгорают, как на солнце трава. Иногда я просто-напросто её стесняюсь, или избегаю своих чувств. А когда и увлекаюсь общими отвлечён-ными рассуждениями, я страдаю, что у меня не выходит так, как я задумываю рассказы. А может, я становлюсь значительно опытней и оттого, теряя наив-ность, замыкаюсь в себе? Это понять и мне трудно, а ей и подавно. Сегодня я хотел быть откровенней, чем всегда. Но вижу, до конца это не получилось. Да, не получилось! Когда-то мне это удавалось лучше. Да, я. стал осторожней, так как чувства – тонкая духовная составляющая и вовсе никакая не материя. Но как всё-таки понять их диалектическую связь? Вопросы, одни вопросы! А ответы на них застряли где-то в далёкой пустыне, впрочем, наверно, там, где оби-тает настоящая любовь каждого человека. Ведь он и создан исключительно для любви и созидания. Но её не найти и многие не находят и живут по инерции и по привычке.
                Вторник, 23 октября 1979 года
                Сегодня за всю осень первый раз был на занятиях в здании университета марксизма-ленинизма. Я учусь на факультете журналистики. Из дневника про-шлых лет известно о том, что я здесь же учился на общем факультете гуманитарных и естественных наук. И кончив два или три курса, бросил. Это было так давно, что уже не помню, полностью ли я отучился, поскольку мне звонили и просили забрать диплом.  Но я всё откладывал. А потом забыл о нём; видно, так он мне был нужен, а теперь жалею. Ведь я мог бы работать пропагандистом от общества «Знания». Именно мне так объяснял Иван Фёдорович Донник. Но я тогда не прислушался к его благому совету. А теперь жалею. Хотя из меня пло-хой оратор, поэтому я был бы неважным лектором.
             И вот я снова учусь, на этот раз на журналиста! Я так этому рад, что моя мечта близка к осуществлению. В группе заочников более двадцати человек, много девушек. Хотя состав разных возрастов. Но больше молодёжи. Преподаватель Евгений Ахмадулин, с которым я лично знаком по редакции нашей городской газеты «Знамя Коммуны», читает лекции по истории журналистики, а также о роли печати в современном обществе, о назначении журналиста и т.д. И снова лекции по философии, экономике, партийной печати… Хотя всё эти предметы мне хорошо знакомы. И недаром я несколько лет покупал журналы «Журналист», «Рабоче-крестьянский корреспондент».
Он даёт задания наряду с теорией и по практике, чтобы каждый писал за-метки, корреспонденции, зарисовки, очерки. Правда, я видел, что некоторые сегодня подали ему только заметки. В конце он зачитал их и говорил об их не-достатках и достоинствах каждой заметки, при этом он не называл авторов. Я понял: газета любит строгий жанр, а смещение стилей не допускается. А что же мне писать? Я, увы, пока не знаю. Конечно, нужно наблюдать, уметь подмечать интересные, заслуживающие внимание факты. Наверно, придётся много потрудиться и для газеты. Мне говорят, что без газеты стать хорошим рассказчиком нельзя, а я прибавлю –– журналистом и подавно. Многие писатели проходили через газету, которая их учила мастерству в овладении журналистскими жанрами…
                Сегодня насобирал целый букет багряных кленовых листьев. С женой со-стоялся неприятный разговор, и я чувствую, что скоро наступит одно из двух: или нам придётся разводиться, или что-то кардинально предпринимать. Есть ли семья, в которой бы дело касалось развода без мыслей о судьбе детей?  Нет таких семей!
                Среда, 24 октября 1979 года
                Погода тихая, но серая, и пасмурная. Листья продолжают с лёгким шорохом осыпаться. Вишни почти все стоят жёлтые, абрикосы же –– полуголые. Но ярко горят, как подожжённые, подпалённые рыжим огнём, стоят последние дни зо-лотой осени. Жалко расставаться с этим разноцветным волнующим мгновением осени. Всё чаще из опавших листьев горят костры. Много хлопот они при-дают дворникам; которые без конца метут и метут.
                Читаю меньше, больше думаю о том, как хорошо жить, интересоваться судьбами людей и узнавать тайны девушек. Повесть ещё не закончил переписывать и заодно всё основательно переделывать. Придётся написать новые главы. Помню, Ахмадулин у меня поинтересовался, над чем я сейчас работаю, так как я газетчикам больше известен как рассказчик? Я и назвал ему не по-весть, а «Воровку» и попросил принести. Но я медлил долго… И мне советовал писать ни что-нибудь, а очерки, так как моё перо на этот жанр наставлено.
                Четверг, 25 октября 1979 года
                Вчера вечером пошёл моросящий дождь. Сегодня утром мокро и продолжает идти дождь. Хмуро, прохладно! И на душе подстать этой мокрой и холод-ной погоде, что ничего делать не хочется. Клонит ко сну, надоело работать, желаю сменить обстановку. К тому же меня съедает придирками тёща. Повесть пишу с трудом –– в день по чайной ложке. Начинаю проявлять ею недовольство, я сомневаюсь в том, что пишу. По ходу работы над нею возникают интересные мысли, о которых можно отталкиваться и написать серию рассказов о Пушкине. К примеру, о современных девушках, у которых судьба схожа с судьбой дочери станционного смотрителя. Но когда я думаю, нужно ли отталкиваться от сюжетов Пушкина, который сам не чуждался уже много раз обкатанных сюжетов о Донжуане и скупом рыцаре и т.д. Но мне такой метод чужд. И я отказался от этой затеи, так как надо стремиться к оригинальности в своём творче-стве и вообще, никому не подражать.
             А тут надо что-то написать для газеты. С чего начинать, пока не имею понятия. Хотя я чувствую, что мне лень писать на газетные темы и жанры и преодолевать сопротивление материала, потому что не желаю распыляться по мелочам. Нет, я невысокого мнения о себе. Если душа не лежит, что тогда из меня получится? Да, надо преодолевать инерцию и косное мышление.
Сегодня пойду на литобъединение. Заберу у Власова свой рассказ и больше не буду ему давать. Он ничему меня не научил, кроме того, что как надо редактировать свои вещи. Но и это тоже немало.
             Я апатичный, духовно неуравновешенный человек. Это моя настоящая беда, что на меня вдруг найдёт, то и несу целую околёсицу без здравого смысла. Писать я, оказывается, ничего не умею.
Пятница, 26 октября 1979 года
             Сегодня утром шёл сильный снег. Крупные снежинки летели лавиной, и быстро таяли…
              Мне хочется рассказать историю жизни одной знакомой семнадцатилетней девушки. Я начну со вступления такого содержания. Когда о людях судят по поступкам, в душу не заглядывают, и потому не понимают мотивов этим не всегда разумным поступкам. Хорошие поступки может совершить и подлец, коли им или ему это в какой-то момент очень выгодно. Но какой этот подлец, увы, не судят. И вообще, подлец ли он, если мы знаем, что таковым легко стать и вполне положительному человеку. Но что его так завело, понять не каждому дано. Скажу так: о нём говорят в зависимости от того, что он делает, о его пользе обществу, и насколько эта «польза» обществу полезна. Плохие  поступки может совершать и хороший человек, в этом случае в его душу не смотрят, так как наглядны его поступки, и они как раз характеризуют с точки зрения общественной морали его облик. Все люди голословны вне логики. Они осуждают человека по их понятиям морально опустившегося. Мало кто задумывается над причинами человеческих пороков, что их порождает. Все мы осуждаем то, что расходится с правилами приличия, но вот оно произошло,  что достойно осуж-дения, но мы мало хотим вникать в причины произошедшего…
              Теперь я начну говорить конкретно о той девушке, о которой сказано вначале…
              Итак, её зовут Люба. Ей семнадцать лет. Она пришла работать в ателье не по своей воле и уже с дурной репутацией как девушка лёгкого поведения. На неё смотрели с недоверием, и даже с опаской, все её сторонились и вообще  не хотели с ней считаться, как с человеком. Люба была по натуре впечатлительная, тихая, спокойная, но внутри она сильно переживала о том, как к ней относились. И она знала за что, и себя за это презирала. Никто не посмел заговорить с ней на равных, по-хорошему. Даже бригадир, женщина, вырастившая двух дочерей, как мать, могла бы попытаться выяснить обстоятельства, которые привели девушку к падению. Хотя ещё нельзя сказать, что она совсем пала на дно жизни, но она стоит на этом опасном пути. Я с ней разговаривал поначалу, как с девицей лёгкого поведения. А сам нет-нет, да и думал наедине: что повлекло её к такой жизни? Я только спрашивал у себя, а проявить к ней участие не сумел, наверно, остался, как и все, равнодушным к Любе и с недоверием смотрел на её облик падшей. Впрочем, нет, я терпеливо пытался разобраться, что с ней произошло? Как-то я решил дать ей прочитать свой рассказ. Она сидела в цеху и скучала. Вот я и решил занять её, а заодно узнать её мнение о рассказе. Это было, конечно, в обеденный перерыв, все девушки ушли в столовую, а она брала что-то из еды с собой и обедала в цеху. Мне всё казалось, что она незаурядная личность; она не походила ни на одну девушку, у которых, я считал, всё ясно, всё благополучно… Люба, как выяснилось после, хорошо рисовала. Это я узнал из стенгазеты, на ней я увидел карикатуру, вы-полненную ею мастерски. Я спросил у девушек, кто это у них так превосходно рисует? И оказалось, что это рисунок Любы. И я сразу по-новому посмотрел на неё. Это открытие вызвало к ней некоторое уважение. Потом я расспросил у неё, где она училась рисованию? И, как выяснилось, она рисует давно, с самого детства, может владеть и красками, и что у неё есть много масляных и акварельных этюдов. Люба окончила восемь классов и поступила в педагогическое училище в Каменске на специальность рисование и черчение. Но когда проучи-лась полгода, она посчитала, что из неё не выйдет учитель. У неё были все основания так думать, так как она плохо относилась к себе и поэтому подумала, что такие, как она, учителями не становятся, и ушла из училища. Сейчас она учится в вечерней школе и работает в ателье.
                …После того, как она прочитала мой рассказа «Собака Галка» и сказала, что его надо шлифовать и шлифовать, и даже указала в каких местах, на что надо обратить внимание, я, честное слово, не ожидал с её стороны такого кри-тического разбора. Человек без подготовки не может так аргументировано рассуждать и это меня повлекло к тому, что я внимательно отнёсся к её судьбе, то есть я серьёзно заинтересовался тем, как и с кем она живёт? Не знаю почему, но Люба была со мной откровенна. После работы мы пошли с ней по улице к её дому.  Я слушал её рассказ:
                ––  Я, наверно, уйду из ателье…
                ––  Почему?
                –– Не могу, я нервная, машины шумят, а у меня уши больные, –– признавалась она.
                ––  И люди тоже… –– прибавил я.
                Люба согласилась. Конечно, она уходила из-за людей, потому что её по-прежнему не уважали. Люба очень доверчивая, с мягким характером, Мы по-дошли к её дому. Я остался в подъезде. А она пошла переодеться, чтобы идти в школу. Пока её ждал, я обдумывал ею сказанное. Люба не нервная, полагал я, это ей так кажется. Когда я заходил в цех, она всегда улыбалась. А бригадир злословила: «Как ты заходишь, у неё всё из рук валится». Это она говорила при всём коллективе верхней женской одежды. На Любу подобные реплики дей-ствовали как-то подавляюще и раздражали её. Это можно было понять по её сердитому и обидчивому взгляду. Шутливым тоном я защищал её от подобных нападок. «Люба, не обращай внимание». Но мне думалось, что это звучало снисходительно и как-то фальшиво, а может, даже и пошло, поскольку я оставался к ней равнодушным, как к человеку. Вот что значит подходить к оступившейся стандартно: если порочна, то она и заслуживает такого отношения и в дальнейшем будет такой же неблагонадёжной. Но слухи слухами, и они порождены дурным поведением кого бы то ни было. Бригадир меня и Фёдора не раз предупреждала: «Смотрите, она по три ночи дома не живёт, будьте с ней осторожны!»
Я действительно после такого замечания стал в отношениях с Любой быть осторожней и с опаской посматривал на неё, как на диковинку. Я удивляюсь, как мы духовно не развиты и не умеем защищать человека и вызволять его из беды, или даже не пытаться узнать: что привело его к моральной деградации? Да, мы не знаем причин, которые толкают на низкие поступки. Жизнь Любы после того как она рассказала, начиная с детства, меня потрясла.
               Ну, подумайте только: как вы отнеслись бы к словам семнадцатилетней де-вушки, которая говорит: «Я уже столько пережила, что и жить дальше неохота». Неужели нельзя испугаться за судьбу этой девушки? Она рассказывала, и я видел то, как краснели её глаза, как напряжённо звенел голос, да, именно звенел, как тетива после пущенной стрелы. Люба плакала крупными слезами. Да, так плачут только по-настоящему много пережившие горя. Мы прошли двором школы, где она училась. И показала мне на втором этаже окна своего класса, школа была новая, светлая. Люба училась в ней два последних года. Морально распущенный человек, моральный урод, так проникновенно не рассказывает. Любе были дороги эти окна, она любила учиться. Но её неблагополучная жизнь в семье отбивала всякую охоту…
               До восьми лет Люба воспитывалась вне дома. Мать отдала её на круглосуточное нахождение в детсаду. Своего отца Люба не помнит, мать до её полного взросления ничего не рассказывала о нём. Да и вообще, не делилась с дочерью своей жизнью. Отец любы уехал жить на Кавказ, он звал мать, но она с ним ехать отказалась…
               Восемь лет жить вне дома, не знать что такое материнские ласки, заботы, уют в семье. Потом был трудный год в детдоме. Люба уже тогда ходила в школу и лишь, когда мать вторично вышла замуж, она стала жить с матерью, потому что наконец-то у них появилась крыша над головой. Отчиму дали квартиру. Он удочерил Любу. За это удочерение Люба не может простить матери. Отчим пил, грубо обращался со своей приёмной дочерью. В третьем классе он сильно избил её только за то, что Люба с подружкой над ним посмеялись, когда тот на всю квартиру горланил песни. Он так избил её полосатым ремнём, что на спине полопалась кожа. Мать повела дочь в милицию. Десятилетняя девочка впер-вые столкнулась с жестокостью, бессердечием защитников общественного порядка. Там им сказали: «Значит, она заслужила, если отец так её высек».
                И больше им ничего не надо было, мол, разбирайтесь сами. С тех пор при виде чего-нибудь полосатого, Люба начинала от страха дрожать, а праздники возненавидела, потому что на праздниках все остаются дома и пьют. А Люба не могла терпеть пьяных и уже подрастала меньшая сестра Алёна. Она была род-ная только по матери. Люба сперва с ней дружила, но когда отцу взбрело в голову подумать, что Люба подучивает родную дочь не слушаться отца, чтобы она вроде бы не называла его отцом, он навсегда запретил своей дочери бы-вать близко с Любой. И между сёстрами он породил вражду. У них и сейчас плохие отношения. Люба хотела учиться в художественной городской студии, но из-за отчима не сумела ездить. Чего только не услышала она от него: и то, что она ему неродная дочь и что не хочет называть его отцом и что она гордая и непослушная. И много других обидных упрёков она услышала от него. С ма-терью Люба тоже не ладила. Мать упрекала её в том, что Люба много гуляет, что она в её годы столько не была на улице. Я до сих пор помню, как Люба с отчаянием плача, сказала:
               –– Я же не виновата в том, что мне из-за них не сидится дома. Я никогда не знала, как другие дети, что такое дом, дружная крепкая семья, что такое семей-ное тепло, ласка матери!
               Из-за скандалов с отцом и матерью Люба уехала из дома и поэтому не но-чевала по нескольку ночей…  А когда возвращалась, отчим нападал ещё сильней, обзывая её шлюхой, проституткой.
               У нас много говорят о том, что советский человек способен на многое.
               Какая бы ни была среда, он должен выйти победителем из любой сложной ситуации. Люба не понимает тех девушек, у которых всё дома благополучно, а они гуляют, ведут себя распутно, к чему толкает  шикарный образ жизни. Я ей говорил, что она может совсем пасть на дно. А она уже этого, увы, не боится и замуж она не хочет выходить, для неё главное теперь одно: брать от жизни всё, что она даёт. Люба не без гордости мне по секрету призналась, что этим летом она хорошо погуляла. Да, она полюбила шикарный образ жизни… А мне от её признания было не по себе: зачем она себя так бездумно губит?
               …Сейчас у Любы наступил переоценочный период, это когда человек просматривает прожитое и пытается понять себя. Это  хорошо, что она себя осуж-дает за вольное поведение, значит, у неё есть совесть. И она способна критически заглянуть в свою душу. Я много думал о советском характере, который у нас так много прославляют. И называют его стальным, героическим, сильным, благородным, самоотверженным, интернациональным, отзывчивым, и как-то ещё. Всё это вроде так, а почему не говорят о том, как у нас, в советской стране, много равнодушных людей, как человека легко могут смешать с грязью. Борются с этим злом? Очень мало! Одно время много писали в центральной прессе, а толку никакого. Конечно, чтобы коренным образом изменился чело-век, нужно время…
               Люба в доброту людей верит не с охотой. И она права по-своему. Вот ска-жите ей, что это не так и она расскажет вам, как однажды заплаканная она бре-ла по улице, и ей хуже пытки было возвращаться домой. Много людей прохожих спешили мимо, и ни один не остановился и не узнал о том, что за беда у неё случилась? А ведь все видели её слёзы, это сигнал, но люди шли мимо этого сигнала. Пусть в кино покажут ей, что так не бывает, она не под каким уговором не согласится поверить в существование массовой доброты.
Человек должен бороться сам с любыми обстоятельствами, которые принижают его достоинство. Если бы рядом с Любой вовремя оказался неравно-душный и настоящий человек, он бы научил её, как надо бороться с неблагоприятной и вредной средой. А Люба пошла по наклонной наименьшего сопротивления и борьбы. И вместо того, чтобы до конца остаться нравственно чи-стым человеком, Люба решила гулять и жить так, как складывалась обстановка. Она мне пересказала сказку о Вороне и Соколе.
–– Лучше я один раз напьюсь свежей крови, чем всю жизнь буду питаться падалью, –– заключила она.
             И её больше ничем не переубедишь, что она глубоко ошибается, что эта сказка неумная, и с ней недостойно ровнять жизнь настоящему человеку, если она хочет им быть. Но понять её вполне можно. Легче осудить, а вот понять непросто, и это дано не каждому. Тогда, на тёмной улице, ей хотелось броситься под машину, и были случаи, когда она пыталась отравиться. Поэтому жизнь для неё не кажется радостной. А она, как и все, любит читать и без прочитанного не может спать; думается, из книги она должна черпать мудрость и получать заряд оптимизма. А этого не происходит. Книги её утешают и отвлекают, есть другая жизнь.
             Было очень холодно, шёл шестой час, а мы сидели на лавочке перед школой. Я слушал её невесёлый рассказ о жизни и ощущал себя светлым рядом с ней. Глядя на Любу, всматриваясь в её юное лицо, ни за что не подумаешь, что она столько вытерпела и пережила. Скорее всего, приходит такое ощущение светлого и прекрасного, что должно бы её окружать. У неё приятный мелодичный голос, красивая улыбка, проникнутая лёгким лукавством и обаянием.
             …Сейчас Люба по вечерам сидит дома, она пересиливает себя, потому что ей очень надоела та беспутная жизнь, которую она вела летом, но она снова может не выдержать добровольного затворничества и такую подневольную жизнь с матерью и отчимом, и всё для неё начнётся заново.
             Да, печально то, что Люба как чужая при родной матери, она обозлена на всех, ни с кем по душам не разговаривает. И даже не знает такой манеры об-щения. Она часто думает о родном отце. Мечтает его увидеть, наверно, потому она с симпатией относится к ребятам из Кавказских республик. Среди них у неё много друзей, среди них она находит утешение, когда поскандалит дома… Ря-дом с ними живут люди –– разные они –– плохие и хорошие, и всё-таки хороших людей больше. Но мы не знаем, что у других людей, потому что мы живём заботами о себе и о близких…
Даже среди хороших людей есть такие, которые не способны прийти на по-мощь. Это называется просто –– социальная пассивность личности. Разве это не так? Спросим у себя каждый: кому он помог? Кого защитил? Но если это не так, почему мы тогда с презрением смотрим на таких, как Люба? Смотрим, но не видим, что перед нами человек и может, ему нужна помощь. А мы вместо этого, чтобы быть доброжелательными, открыто, прямо в лицо высмеиваем его слабости и не подозреваем, что нравственно убиваем оступившегося человека, который уже себе не рад, а тут ещё со всех сторон несётся вслед ему смех.
             После того, как я узнал жизнь Любы, я дал себе зарок, впредь не поступать, не выслушав и не поняв человека. Да, мы забываем, что на свете ведётся борьба за человека, за его духовное возрождение… Я не думаю, что это только слова.
             Холодно. Ехал на посёлок Донской рейсовым автобусом, смотрел на степь и думал о вчерашнем дне, о разговоре с Любой. Мне хотелось поделиться с Фёдором своими мыслями о Любе. Я хотел ему рассказать всё, что узнал о ней и чтобы Фёдор понял её так же, как это сделал  я. Но у него много было работы по наладке машин и у меня тоже, так как я перебирал электрические двигатели на швейных машинах.  После обеда он сразу уехал и я ему ничего не рассказал. А потом думал, нужно ли?  Ведь Люба никому так не рассказывала, как мне. И правильно бы я поступил, раскрыв её судьбу взору посторонних? Нет, конечно! Люба мне доверилась.   Но с другой стороны мне всё-таки хочется, чтобы все знали, как мы ошибаемся в людях и часто неверно толкуем поступки морально неустойчивого человека и то, что происходит с ним, за которыми всегда кроются поступки других людей. В данном случае, поступки отчима и матери Любы. Ей нужно вдохнуть веру в людей и как необходимо воспитать уважение к себе и больше не возвращаться к прошлому, как дурному сну.
               Суббота, 27 октября 1979 года
               Ушёл от жены. И поехал к матери в Кировку. Мать переживала о том, что я так, возможно, опрометчиво поступил. Но я объяснил ей, что у меня больше не было другого выхода, лучше жить врозь, чем вместе и нравственно мучиться… Сколько можно терпеть и чувствовать себя неполноценным, именно в такого превращала меня тёща.
              Вечером помогал матери убирать во дворе палую листву и с ней подметали за двором. Потом допоздна читал роман Эйлы Пенинен «Честь женщины».
              Воскресенье, 28 октября 1979 года
              Погода тихая и пасмурная. Но сегодня теплей. Иногда срывается идти снег.
              Попросил Виктора Матвеева, чтобы он взял у отца машину «Москвич-408». Он уступил мне и с ним ездили в город за моими вещами и книгами. За нами увязался его зять Володя Юдин. Я перевёз к матери все свои шмотки и книги. Многие интересуются: насовсем ли я ушёл, или поживу и вернусь, от чего ухо-дил? Я отвечал: да, возвращаться,  пока не думаю. Но некоторые не верят, что я развожусь с постылой женой. Мне ничего не жаль, кроме сына, Да, мне очень его жалко! Я видел его скорбные глаза, когда забирал вещи и грузил в багажник машины. Он ходил следом за матерью и повторял:
              –– Зачем папа уезжает, где он будет жить?
              –– У бабы Зины, –– отвечала ему жена.
              –– Пускай с нами живёт,–– говорил Ромка.
              Жена молчала, её лицо было мрачное и чужое.
              Сын смотрел жалостливыми глазами. За наши ошибки страдают дети. Как мне жить дальше, я пока не знаю. И момент сейчас такой –– я ничего не пишу.    Повесть отдал прочитать Любе Рак, когда был на занятии литобъединения. Рассказ «Собака Галка» прочитал Валентин Скляров. Он сказал, что не видно причины того, зачем собака пошла за человеком. По-моему, это ценное для меня замечание. Потом Скляров говорил о стилистике, над которой придётся потрудиться основательно…
               И.В. Власов наконец-то прочитал рассказ «В больнице» и сказал, что тема не раскрыта, и он повисает в воздухе сам по себе. Он также говорил, что напечатать его можно было бы. Но я не известный писатель и поэтому по его со-держанию, которое довольно смутное, то есть размышления о жизни и смерти неглубокие. Оно не даёт обо мне никакого представления, так как у меня пока не опубликовано ни одного произведения. Вот и весь сказ. Писать хочу, но не знаю что, какую избрать тему для данного момента? О том рассказе я думаю, когда бываю один. Но и мысль о романе меня не покидает. Тем не менее, я доведу старые вещи до нормы, и тогда будет видно, за что мне взяться.
                Понедельник, 29 октября 1979 года
                Сегодня утром стоял непроницаемый туман. В ателье всё же рассказал Фёдору о Любе. На работе она спрашивала, как у меня дела? Я ответил, что пока всё нормально. И в свой черёд спросил у неё, как она сейчас ладит с матерью? Она улыбалась обаятельно и мило. В это время мимо нас проходила бригадир, чрезвычайно строгая женщина, и Люба ушла, а бригадир на меня напала с та-кими вопросами, что это я стою с ней, неужели я хочу потерять уважение? Но у меня ничего к ней нет, как она простого не поймёт? Простое человеческое уча-стие! Дома долбит тёща, здесь донимает бригадир. Это говорит о том, что у людей в голове плохие мысли. Хотя она только строгая и беспокоится о том, что я женат, а связываюсь с какой-то гулящей, хотя бы была путная и т. д.
             Но ей, увы, не понять, что я ни с кем не связываюсь. А к Любе, узнав её жизнь, я стал относиться по-другому; она должна это знать. И чувствовать моё уважение. После нашей той встречи, я её часто вспоминал, особенно на сле-дующий день, да и позже. Помню, я тогда ещё так подумал, что для чувств нет преград, и, наверно, мне хотелось влюбиться в Любу. А потом всё прошло. Здравый смысл взял верх над легкомыслием. А по правде говоря, если не влюбился, значит, этому не суждено случиться.
              После работы прошёлся по центральному проспекту. Красиво горят рекламы, витрины магазинов, идут пешеходы и не все не спеша, а кто-то ускоренным шагом, и больше женщины, лавиной по проезжей части улицы снуют взад-вперёд машины. Сколько славных девушек на улице, какие они нарядные, мод-ные, урбанизированные. И невольно у меня сложился термин «урбанизирован-ные девушки». Но «ретроспективные юноши» я уже про себя как-то повторял. Необычно звучат словосочетания «урбанизированные девушки» и «ретроспективные юноши».
Сельские девушки приезжают в город учиться, живут в общежитиях и сни-мают комнаты у одиноких бабушек. И эти девушки буквально на глазах внешне и внутренне изменяются, их поглощает конформизм, их захватывает в свои лапы урбанизм; они быстро перестраиваются, не имея твёрдых убеждений. Поэтому с ними это и происходит.
Шёл по проспекту и невольно думал, что вот жил я в городе, а теперь опять в селе. И такая обнаружилась закономерность: живёшь в городе –– тянет в село, живёшь в селе –– тянет в город, и всё-таки, какой бы чистоты ни был воз-дух в селе, а в город тянет неодолимо, да так, что нет мочи терпеть скуку и сельскую тишину. Но я привыкну. И всё станет на своё место. Да, город обладает сильным магнитом. Потом я сошёл с автобуса на дачной и пошёл через дачи домой пешком и эти размышления о городе и деревне не оставляли меня. И я чувствовал, я понимал, насколько не могу смириться с тем, что не имею в городе своей квартиры, которую невозможно получить в короткий срок. Одна-жды была возможность, доплатить одну тысячу и можно обзавестись своим жильём. Но Елене в старом  доме не понравилась квартира из двух небольших комнат. И на этом мы остыли. На заводах в очередь нельзя было стать, так как больше не принимали. Хотя на одном три года назад обещали дать в семейном общежитии после освобождения жилплощади теми, кому подошла очередь получения квартиры в сданном многоквартирном доме. Но в общежитие Елена не захотела идти жить. Вот так и живу, а надо было самому как-то вселиться, а потом бы и она перешла. И может быть, сейчас жили… Но ей нужны в сей мо-мент хоромы, капризная донельзя  женщина.
              Я думал также о своём, ещё не написанном романе, и ко мне пришла мысль, а что если написать на тему: город и деревня и это название вынести в заголовок книги?
              Город, разумеется, сильней деревни, это та сила, которая заключена в ци-вилизации и коммуникабельности. Но над этим замыслом надо хорошо поду-мать, чтобы что-то написать стоящее. А жизнь такая чудесная, что можно брать готовые сюжеты прямо из того, что видишь вокруг себя.
              Вот я смотрю на городские улицы, на людей и вижу, как увлекательно жить, зная свою цель, к которой я даже не приблизился. Я желаю понимать всех лю-дей и любить всех и делать добрые поступки и проникать хотя бы мысленно в их судьбы. И не хочется огорчаться на тот счёт, что вокруг далеко не всё благополучно. Ещё немало людей страдает, ещё много равнодушных и они никогда не переведутся. Есть и такие, для которых цель жизни –– это добывание благ, и наслаждение этими благами. Я на каждом шагу встречаю среди людей противоречие между добром и злом: один и тот же человек  способен на то и другое. И бич нашего времени –– непонимание между поколениями. Далеко не надо ходить: мы с женой не понимаем друг друга, а тёща нас. Надо писать о современном человеке так, как я его понимаю во всей его сложности и в противоречии с действительностью.
               Этим вечером я много передумал, когда шагал домой по дачам, затем по степи. И когда пришёл, то у меня появилось неудержимое желание писать. Я был воодушевлён потоком мыслей о современности, о будущем и мне хоте-лось написать такую книгу, чтобы она и через сто лет была бы востребована. Неужели я не способен написать такой роман? Книги должны нести в себе правду чувств, правду об окружающем мире. Вот взять «Тихий Дон», сегодня я о нём думал, это один из лучших романов нашего века, потому что он воплощает самую горькую правду о человеке.        Мало ли и сегодня таких шатающихся Мелеховых в своих мировоззрениях людей, которые не могут определиться: за что они: за капитализм или за коммунизм?
               То, что человек переживает, о чём думает, за что борется, то и есть его правда. Илья Эренбург писал о романе Стендаля «Красное и чёрное», что эта книга показывает далёкую эпоху и нам она кажется неизвестной, почти нере-альной. Но чувства героев нам близки и понятны, этим и дорог роман. Такова мысль автора статьи «Уроки Стендаля». Этот роман мне очень близок, я про-читал его больше года назад. И я его считаю для себя, как образец мастерства в раскрытии и изображении отношений молодого мужчины и замужней женщины. Сейчас я испытываю полную свободу и независимость от жены и тёщи. Вот это моя правда, семейные пути я снял с себя. Не знаю как ей, а мне хорошо и спокойно. Меня можно осудить за такое суждение. Но они же сами меня допе-кали тем, что мне чуждо. И теперь я считаю, что семья не даёт полностью духовно развиваться творческому человеку; она его порабощает и ставит в свои интересы, не считаясь с ним. Но она благо для тех, кто дружно идут по жизни рука об руку.
               И моя мысль: иметь женщину-друга, помощника, для меня перестала существовать. Я её выбросил из головы. Я не знаю, есть ли любовь и семейное счастье? Но я знаю закономерность, что не должен отрицать это, потому что есть счастливые семьи и, как сказал Лев Толстой, они похожи друг на друга. Если я в семье несчастлив, то это не значит, что все несчастливы. Я бы мог быть счастливым, только мне не хватает для этого жертвенности для неё собой, то есть я должен забросить литературу и окунуться в семейный очаг с головой.
               Может, я так и сделаю, если пойму, что исчерпал все возможности в твор-честве. По своей природе я индивидуалист. Мне в этом «услужил» Печорин. Его сущность передалась мне и вошла в меня. Мои стремления всегда расходятся с общественными. Я не могу принимать то, что мне навязывают; даже в редакции. Когда мне предлагают темы и говорят: пиши для газеты, это твоё! А я не могу, так как волен сам для себя избирать темы для творчества. Я очень сложный и неуравновешенный человек. Ох, не начинаю ли я на себя наговаривать? На сегодня всё…
               Вторник, 30 октября 1979 года
               Утром был морозец. Выглядывало солнце. Листья с тополей дружно осыпались. На акации ещё пока держатся. Вечером пришёл с работы и завалился спать.
               В десять часов вечера встал, поужинал, попил чаю, поговорил с братом Геннадием о том, о сём и легли с ним спать в двенадцатом часу ночи, когда в доме уже все спали. Но я не мог сразу заснуть, ибо положение, живущего вне семьи, и похожего на приживальщика, не давали мне покоя. ..
               Среда, 31 октября 1979 года
               Сегодня с утра ветер и дождь с гололедицей. Дождь шёл очень холодный. Хлёсткий, ледяной. И весь день дождь почти не переставал. А с вечера пошёл крупный и сильный, идёт и сейчас, когда пишу эти строки.
Вот и кончился октябрь! Вчера не прочитал ни строчки. Сегодня, можно ска-зать, тоже.
               Когда приехал со своих посёлков, заходил к жене в ателье «Силуэт», спра-шивал о сыне Романе. Она ответила, что Рома приболел. Сейчас пишу и думаю о нём, вспоминаю, как он в воскресенье не хотел, чтобы я уходил. И теперь мне кажется, что он приболел по моей вине, из-за того, что тоскует по мне… Разве это не правда чувств, разве это во мне не душа говорит?
               Когда я уходил от неё, мне подумалось, неужели мы с ней недавно жили и теперь всё, ––  не будем жить? И мне даже, о, ужас! показалось, что мы никогда не жили, что это был сон, так нереально всё представляется. Вот эта игра со-знания!
               Она вышла из ателье после меня, а потом догнала и пошла на другую сто-рону улицы в красной куртке с капюшоном. В ней она была в Брянске, тогда она из Нальчика ко мне прилетела на самолёте. И уговорила уехать в Новочеркасск, как-никак у нас  сын, мы будет жить как бы с чистого листа.  Но вот прошло с тех пор три года, а что изменилось? Ничего, мы так же грызёмся…
               Но дождя в этот момент ещё не было, и капюшон был откинут назад. Она прошла мимо меня так, будто мы с ней не знакомы и никогда не жили вместе.
Потом она стояла на остановке. А я прошёл мимо и тоже с видом, что такую даму не знаю…
              Теперь я вспоминаю эту сцену и удивляюсь, какие мы гордые. А за окном в это время шумит дождь, как звенят капли по стеклу, как ветер зашумит тяжё-лыми набухшими ветвями и слышно, как срываются струи дождя и с плеском разбиваются о землю. На улице сейчас в ночи тревожно, где хозяйничают дождь и холод, где близится и наступает поздняя осень. Да, она уже наступи-ла…
Сейчас напишу небольшую новеллу.
Тайна женщины
              Вот уже полгода как он не ладил с женой и не видел сына, как того ему хотелось. Однако, из-за гордости и самолюбия он не мог его проведывать. Может, ему и хотелось вновь сойтись с женой, но он не знал, желала ли она этого? После работы на своём предприятии, он приходил к проходной завода, стоял и ждал жену, пока та  выйдет на площадку перед проходной. Но он стоял там, чтобы жена при выходе не могла его заметить.
              И когда она показалась в плаще с сумочкой в руке, он провожал её глазами до автобусной остановки, мысленно разговаривая с ней: «Что же ты не чув-ствуешь, что я здесь? Хотя бы оглянулась. Ну,  давай, оглянись»!
              Но чуда не произошло. И тогда он пошёл за ней следом, боясь к ней при-близиться.  А она села в  автобус и уехала. Так он поступал несколько дней. Подойти и заговорить с ней о сыне, и о том, как они живут без него, он не то, что боялся, а просто не хотел, чтобы жена не подумала, будто он раскаивается и хочет вернуться к ней. Чего уж там, если заскучал о сыне, то почему бы не приехать прямо домой к ним, где он жил несколько лет, пока жилось по милости тёщи. Но милость её закончилась, коли она там живёт и спустя полгода, то с ней он не хотел встречаться и выслушивать её колкости на тот счёт, что зять ведёт себя не как хозяин, а как бездомный.
             И бесполезно было возвращаться, ведь каждый раз ссоры вновь и вновь повторялись, как он считал, на пустом месте.  Он и ушёл в основном из-за неё, да и жена во всём поддерживала мать, а значит, из-за обоих он и ушёл. Так уходил раза два, когда он вернулся через три месяца, жена с обидой ска-зала:
             –– Если ты считаешь, что мать тебя оскорбила, унизила, то это не значит, что и я с тобой так поступила. И почему я должна терпеть, что ты со мной не разговаривал, как с заклятым врагом?
             –– Но ты же заодно с ней?! –– выпалил он.
             –– Ну не буду же я из-за тебя с ней ругаться?
             Тогда он действительно нехорошо обошёлся с женой. С того раза они прожили ещё три года, подрос сын, а с тёщей он так и не смог найти повода для общения. И тогда он снова ушёл, разрыв продолжался шесть месяцев, надо было что-то решать.
             Был осенний дождливый день. У него появился повод подойти к жене и за-говорить о сыне. Пусть она не думает, что он в нём не нуждается. Однако сына втайне не признавал за своего. Пять лет назад, когда её подруга уез-жала работать в Германию, та пригласила её в ресторан, она пошла без него, так пожелала подруга. Она пришла домой далеко за полночь под хмель-ком, и долго плакала. Причину слёз она ему не объяснила, пообещав рассказать когда-нибудь. Но этого так и не произошло, они продолжали жить. А потом она забеременела, и потому через несколько лет он почувствовал, что сын не его. Хотя эта догадка приходила сразу после рождения.  Но он не осмелился заговорить о своём подозрении…
              За то время, пока он жил вдали от неё и сына, он понял, что ему не хватает семьи. Он полагал, что в одиночестве будет удобней заниматься научной деятельностью. А вышло наоборот. Когда жили, из-за книг, бывало, они с женой ссорились, и вдобавок часто встревала тёща.  Но всё-таки он умел переубеждать её, а с тёщей так и не совладал. Она ему портила существование, когда прямо в глаза насмешливо говорила, что, сколько бы он не читал, без связей профессором не станет…
              Потом умер тесть, который также пытался его вразумить, что связи нужны даже в науке. Каким бы ни был честным, а ловкие его обойдут в два счёта. И он верил, что так оно и происходило.
              И вот в тот слякотный день он пошёл следом за женой и сел в автобус, потом он вышел и пошёл чуть позади неё. Она зашла в магазин, он ждал её. И когда жена вышла с отяжелевшей сумкой и тут же заметила его. Он по-дошёл, поздоровался.
              –– Ну, здравствуй, –– сказала она, отвечая на его приветствие. –– Как давно я тебя не видела! Не женился ли, а может, защитил свою диссертацию? –– говорила она, как с давним знакомым, очень свободно и непринуждён-но. На её лице мелькнула и застыла улыбка.
               «А она такая же, –– думал он, –– смеётся надо мной»!
               –– Нет, что ты!.. –– бросил он, и грубо рассмеялся, и тут же стушевал-ся под её внимательным взглядом. Ему думалось, что она едко посмеивает-ся над ним. «Да, конечно, не верила, что я могу защититься».
               –– Сколько прошло, как ты ушёл? Полгода? Тебе никто не мешал писать работу? Успех хоть какой-то есть?
               –– Будет, да, я хорошо поработал, уже завершаю… –– Он чувствовал, как его пальцы что-то делали в кармане пальто. Она под раскрытым зонтом шагала уверенно. Он нащупал в углу кармана шоколадную конфету, которую как-то после одного недавнего банкета сунул в пальто. Он даже знал, какая она, это была «Маскарад». «Вся наша жизнь маскарад, играем сами с собой и мучаем друг друга».
               –– Ты хочешь что-то сказать? –– спросила она.
               –– Как сын? Привези его ко мне на время? –– она остановилась.
               –– Привезти? –– как-то странно усмехнулась она. –– А почему бы тебе самому не прийти и не проведать?
               –– Я не могу, ты же знаешь из-за кого… Мамаша никуда же не уехала?
               –– Да, ты не можешь?
               –– Перестань, пожалуйста. По-моему, нет причины язвить, –– раздражённо сказал он, и начал нервно мять конфету. А потом опомнился.
               –– Вот у меня, к сожалению, только одна, передай ему… -–– сказал он и с волнением протянул конфету. Она с презрением посмотрела на неё и хоте-ла отвернуться и уйти. Но что-то в последний момент её удержало, и она медленно протянула руку и взяла конфету. Когда он её доставал из кармана нового пальто, у неё мелькнула мысль: «Мог бы купить и кулёк, а завалявшуюся себе оставил».
Но она воздержалась и небрежно бросила конфету в сумку.
               –– Ты извини, что одна, она досталась с одной вечеринки, и я о ней забыл…
               Она не ответила. Ей вдруг почему-то захотелось заплакать.
               –– Я принесу завтра больше! –– крикнул он ей вдогонку.
               Она сжала кулак и не помнила, как подходила к своему дому и как поднималась к своей квартире. Потом она вытянула конфету, и хотела выбросить, и передумала и медленно шла по ступенькам…
               С ней он на этот раз не сошёлся, в душе всё перегорело. Защитил дис-сертации. Написал бывшей жене письмо, что  сосуществовать с ней он не может, и хочет знать, от кого она родила сына.
               Но  ответа от неё он так и не получил. Это его не удивило, значит, про-должает скрывать правду. Наверно, была пьяная, уступила домогательствам постороннего, –– думал грустно он. –– А может, тот таковым  вовсе не был. У неё была с ним давняя связь. Быть может, ещё до замужества. И пусть эта тайна  остаётся на  её совести, если только она у неё была. В подтверждение своих подозрений он стал искать информацию от детях, рождённых в браке от посторонних мужчин.
               Проблема настолько острая, что были проведены исследования, которые показали, каждый десятый мужчина воспитывал чужого ребёнка. И он припомнил, как один товарищ под хмелем рассказал, как одна женщина упрашивала его переспать с ней, она от него хочет родить, так как у мужа что-то было не всё благополучно со здоровьем. Он сначала отказывался, а по-том согласился, когда услышал её признание, что он очень похож на её мужа и ростом такой же, и даже цветом волос. Вот только цвет глаз был другим. И он вспомнил, что у сына глаза не его и не её, что и усилило его подозрения: она родила не от него.
               Он решил с бывшей женой встретиться и спросить, почему она его об-манула?
               –– Ты можешь быть хоть один раз честной? –– начал он.
               –– А разве я нечестная? –– усмехнулась она, внимательно глядя на него.
               –– Нет, у тебя был до меня, а ты говорила, что не имела никого.
               –– Почему у сына цвет глаз другой?
               –– А он удался в моего отца, –– засмеялась нагло она.
               ––  Почему же я не могу его признать за своего?
               –– А эта проблема твоя, я ни при чём.
               –– Но чутьё мне подсказывает иное.
               –– Ты подозреваешь меня в измене?
               –– Ты была в ресторане, пришла пьяная, плакала. Где-то почти всю ночь пропадала. Этого достаточно думать, что  могло у тебя с кем-то про-изойти.
               –– Ха-ха! Вот оно что, я и сейчас не скажу…  Всё, я пошла!
               –– Мне понятно, ты верна своей тайне, а не мне, –– она остановилась, повернулась к нему.
               –– А ты бы больше сидел с книгами, –– она засмеялась.
               –– Вот ты и ответила. А я тогда верил тебе. Думал, жалко было расставаться с подругой.
               –– А что же теперь не веришь?
               –– Чувство подсказывает, всему есть предел.
Она деланно качала головой, затем прищурила глаза, опустила голову и пошла от него, убыстряя шаг, чуть ли не бегом.

               Вот и вся история. Конечно, это только пока набросок. Я задумывал её не-сколько по-другому. Но когда стал писать, то по ходу удивлялся тому, что вы-шло совсем не по замыслу.
               А дождь, всё знай себе, идёт и идёт, стучит и стучит, звенит и звенит. Да ещё и булькает этак ворчливо и  назойливо…
               Четверг, 1 ноября 1979 года
               Дождь шёл всю ночь и большую часть дня. Поэтому мне сегодня пришлось идти в резиновых сапогах. Так что я прошагал пешком за день по степи и посёлкам (Соцгороду и Октябрьскому) километров 15-18. Утром из дома до автовокзала и на работе с Молодёжного посёлка на Октябрьский и т. д.
После обеда, как и следовало ожидать, похолодало. Вчера дождь шёл с правой стороны, а сегодня с левой, то есть ветер поменял направление с восточного на северо-западное.
              К вечеру стало подмораживать и быстро сковало землю резкое похолодание и тотчас дохнуло зимой. Идёшь, а она гудит под ногами и ломается с хру-стом ледок на мелких лужах. Воздух морозный, ядрёный, свежий. Кажется, приближается зима, но не рано ли? Недаром говорят: когда лист дерева дружно падает, жди прихода зимы!
               Вчера в киоске попалась «Литературная газета». Я купил её. Вчера я не успел прочитать все интересные статьи, а сегодня дочитал, правда, не все пока. А те. что было необходимо прочитать в первую очередь.. Хотя обычно читаю от корки до корки.
              Всё-таки роман –– дело серьёзное и требует много времени собирать ма-териал. И с ним лучше пока  не спешить. Хотя всё, что пишется, считается важным и серьёзным. Мне не хочется распыляться  на подобные замечания, а приходится, чтобы переубедить себя в том, что кто лёгок на руку, тот быстро не добьётся желаемого результата…
              Что-то я пишу всякую ерунду, а умных мыслей не приходит. Наверно, я  пе-реживаю истощение души. Кстати, замечаю со стороны, что я мельчаю, о чём говорит выше написанный рассказик. Не вижу своего душевного стержня. А есть ли он у меня?
              А может это у меня такая возрастная полоса, когда уже нет желания изли-вать свои чувства даже в дневнике. Да, это, пожалуй, уже говорит житейский опыт. Я уже знаю, что такое Любовь и Влюблённость. И нет надобности обна-жать и выворачивать наизнанку душу…
              Я мало размышляю. А  когда  начинаю, то вижу, что  я  совсем  не умею это делать. всё получается натянуто и бедно.
Как же я сейчас живу? Встаю рано и топаю в посёлок Ключевой, там сажусь на автобус номер семь, доезжаю до круга (площади революции бывшей Троиц-кой), выхожу, здесь жду автобус и еду на свои посёлки. Объезд ателье начинаю с пятого, которое находится на посёлке Соцгород.
            Утром, когда видишь за окном непогоду, дождь, холод, ветер, то неохота вставать, натянул бы на голову одеяло и ещё спал бы и спал часа два. А мать стоит и будит, а спать ещё сильней хочется, когда знаешь, что идти надо до автобуса через степь сквозь ветер и дождь. Но потом просыпаюсь, умываюсь, разомнусь и расхожусь, завтракаю и бегу  на работу. Эти два последних дня показались невыносимыми, но приходится все невзгоды терпеть, смиряясь со своим положением, в которое попал не ты один, а всё наше околоточное человечество.
             На работе в эти дни не читаю, то есть в автобусах. Что-то не лежит к такому чтению душа, и о творчестве думаю мало. Иногда подумаю о том, что нахожусь, как в дурном сне или забытьи. Дома тоже нормально не читается. Правда, по телевизору в эти дни идёт  худ. фильм по роману К.Федина «Необыкновенное лето». Романы Федина мне всегда нравились. Особенно трилогия «Первые радости», «Необыкновенное лето» и «Костёр». Повествование идёт с дореволюционных событий и до начала войны, есть у него и «Города и годы» и другие произведения.
             Вот, можно сказать, чем я пока живу. Хотя это только внешняя сторона. Жизнь души –– это уже другая область сакрального, в которую самому не хочется заглядывать. Да ещё кого-то впускать. Нет, я ничего не скрываю и не пы-таюсь. Хотя иногда и матери не говоришь о том, что с тобой происходит. Так что скрывать приходится. Бывают моменты, что не хочется признаваться даже себе, что ты в кого-то влюблён. А такая девушка есть. Впрочем, я сомневаюсь, влюблён ли я, или это мне только хочется так думать и её обманывать, и разыгрывать влюблённого.
Почему я об этом себе открыто не признаюсь? Да всё потому, что уже однажды обмолвился. А теперь опыт не позволяет, и ты боишься: а вдруг снова обманулся и. т. п.? Если уж говорить, так, когда будешь точно знать, что ты не ошибся. Она красивая, даже очень красивая, но замужем. А муж пьяница, но детей у неё нет. Мне бы только узнать, как она относится к литературе…
О жене пока не вспоминаю, о сыне же часто…
               Пятница, 2 ноября 1979 года
               Сегодня день морозный. Но небо покрыто серыми ровными плоскими  об-лаками, точно растянули полотно.
               Зашёл домой к Любе Рак и забрал тетрадь с повестями. Она якобы прочитала и наделала много пометок. В ателье я разобрался и понял, что она в некоторых местах неверно критикует. Не буду объяснять, в каких именно. Саму Любу я не видел, а тетрадь вернула её мать, красивая полноватая женщина.
Помаленьку, украдкой читаю на работе. Боюсь, передадут швеи или заве-дующая главному механику Геннадию Анатольевичу Лисовцу.
               Суббота, 3 ноября 1979 года
               Сегодня солнечный и морозный день. Листья, которые не успели облететь, застыли на деревьях, а некогда золотые, упавшие на землю, теперь почернели.
               Зима, говорят, началась рано.
               Ходил в город. Смотрел фильм «Папа». Погода соответствовала погоде, гу-лял по городу, заходил к знакомым девушкам, разговаривал с ними о пустяках; смеялись, шутили и ничего серьёзного. Где моя мечта? Сегодня много думал о том, как бы я начал писать роман «Город и деревня»? Варианты избирал только возможные в моих силах. Но окончательно ничего не избрал. Может быть, необязательно  писать сначала? Писать любую главу, писать, что придёт на ум, а потом связывать сюжетно и композиционно. Да, главное толчок от исходной точки…
              У меня большие планы. Но надо рассчитывать на свои силы.
              Ещё я думал о том, что есть ли у меня настоящий дар писателя-художника? Не могу найти ответ и всё тут! Временами мне кажется, что есть, а временами отчаянно сомневаюсь, и тогда я считаю, что возомнил себя, придумал себя как писателя…
              Я вполне трезво смотрю на себя в зеркало и там ищу ответ: да или нет? Быть мне писателем, или нет? Когда-то я боялся писать слово «писатель», даже если была у меня мечта стать сочинителем правды и жизни. Я чувствую, как наступает время. Но когда я окончательно решу этот вопрос: быть или не быть? Всё ясней, чётче ко мне приходит понимание ответственности перед литературой. Я начинаю остро осознавать, как и когда наступает мастерство, что при этом происходит? Если имеются способности к литературному труду, они проявляются во время сотворения произведения.
              О жене думаю, как о случайном человеке в моей судьбе, то есть, когда вспоминаю о сыне, приходится. Расстраиваться из-за неё не хочу, я стараюсь не думать ни о чём и ни о ком. Может, это плохо. Но она всё сделала, чтобы мне было неприятно о ней думать. Конечно, это так, но мне так надо…
              Скоро праздник, а я не знаю, что мне делать? Я равнодушно встречаю его. Наверно, на праздники буду дома читать или писать новую вещь. Пошёл четырнадцатый месяц, как я не курю и больше полугода, как не пью спиртное вообще.
Многие думают, что я бросил вредные привычки из-за пошатнувшегося здоровья. С этим вполне согласен. Но я принял давно такое решение, вообще отказаться от этих дурных привычек по сугубо разумным соображениям…
              Пытаюсь приучить себя к скрупулёзным подробным наукообразным логическим рассуждениям. А также учусь размышлять о жизненном процессе, как он протекает и формируется: обдуманно или стихийно? Философские категории легко объяснять и толковать применительно к нашему обществу, что больше относится к историческому материализму. Хочу также всеобъемлюще познать истину жизни со всех сторон. А потом бабахнуть роман.
               Воскресенье, 4 ноября 1979 года
               День, как и вчера, ясный, морозный. Бугорки под лучами ноябрьского солн-ца слегка подтаяли. Многие хуторские режут поросят. Будет мясо к празднику. А мне только остаётся сказать: несчастные животные! А люди звери!
                Я проснулся поздно. Постирал своё бельё и теперь свободен. Мать к празднику зарубила несколько уток и занимается ими. Но сама не проводит казнь живности, она просит тётку Нину Матвееву или другую соседку. Ещё это может делать брат Николай.
                Мне скучно и грустно и некому руку подать. Наступила ностальгия. Сегодня мне снилась Люба из ателье. Я вчера не писал о том, что был у неё. Я увидел её родителей. И никто мне из них не понравился. Мать ещё молодая, но похожа на замызганную пьяницу. Со мной разговаривала невежливо. Отчим мордастый с неприветливым лицом. Но на мой вопрос нельзя ли позвать Любу, ничего не сказал против. Люба ко мне вышла. Вид её был не то грустный, не то печаль-ный. По-видимому, её держат дома насильно.
              –– Зачем ты сюда пришёл? –– спросила она в глубокой досаде.
              –– Люба, я не считаю нужным скрывать себя от них.
              –– Они меня ругают, что ко мне приходят.
              –– А ты никого не принимай, кроме меня.
              –– Я и так одного прогнала. Мне надоело всё…
               Люба не радовалась тому, что я пришёл, а в ателье всё было по-другому…
              –– Ты можешь выйти?
              –– Нет, они не выпустят… Зачем ты сюда пришёл? –– опять повторила она.
              –– Они теперь не отстанут от меня, пока я не скажу им кто ты.
              –– А ты скажи им всю правду, что работаю с тобой, по-моему, так будет лучше и честней, –– на моё предложение Люба промолчала. Она грустно о чём-то думала.
              –– Ты отпросись?
              –– Бесполезно, –– грустно ответила она и качала головой.
              –– Давай я скажу, что я не причиню тебе ничего плохого, что я вообще не тот, за кого они меня принимают.
              –– Они не поверят…
              Люба стала замерзать и тогда она сказала:
              –– Я лучше уйду... А ты не обижайся, так для меня и для них будет спокойней.
              Люба и впрямь стала дрожать, и я не мог её больше удерживать. Она ушла, а я стоял и не хотел уходить. И тут вышла мать и сказала, что Люба никуда не пойдёт, ей надо заниматься.
              Даже не вникая в жизнь этой семьи, можно определить по внешности, по лицу, какая это семья. Родители должны всё знать о внутреннем мире своих детей, если они не знают, тогда возникает обоюдное недоверие, холодные от-ношения, подозрения и т. д.
               После обеда я переписывал записки. Я решил из старых записок смасте-рить повесть. Имена и фамилии я изменил и теперь это будет придаточная повесть к повести «Воровка». Они непосредственно связаны друг с другом од-ним сюжетом; только одна повествует от автора, а вторая от героя.
               Вечером из города пришла сестра Любаша с подругой Ниной. С Любашей мы вспоминали прошлую жизнь. Нина рассказывала о своей Мордовии, где она ещё недавно жила. А в наш город она приехала жить и работать. Живёт Нина у своей тётки. Девушка она скромная и простая. Я у неё выпытывал, какие она любит книги. Но любимых у неё, как ни странно, не оказалось.
               Понедельник, 5 ноября 1979 года
               По-прежнему солнечно и морозно. Городские улицы наряжаются к празднику. Уже развешаны флаги, растянуты транспаранты через улицы.  Весь город, вся страна, готовятся к празднику. Я не знаю, где мне провести эти дни? Наверно, буду дома творчески работать.
               Сегодня не пришла на работу Люба. Бригадир обеспокоена. Она посылала меня узнать о ней, но я был срочно занят, так как подготавливал электрооборудование к празднику и осматривал все цеха. И в этот момент меня позвали к телефону…
              Это звонила жена, она просила, чтобы я зашёл к ней.
Когда я приехал, она начала с этого…
              –– Я позвонила тебе потому, чтобы ты навещал Рому. А то он спрашивает о тебе, –– сказала она ровным сухим тоном.
              –– Я не хочу идти туда… –– подражая ей, ответил я, не желая смотреть на неё.
              –– А я не заставляю к нам... Приходи ко мне сюда…
              –– Хорошо, –– согласился я, догадываясь о её уловке, она боится, что я уже от неё могу совсем отколоться и требовать развод и спросил: –– А он сейчас в садике?
              –– Да.
              –– Ну, я пойду, заберу его и приведу к тебе, –– мне эти слова дались с тру-дом.
               –– Захвати шорты, а то у них завтра утренник.
               Я сделал всё, как она просила. И ушёл от неё…
               Как-то дома я неожиданно подумал о сыне так, будто в голове полыхнула молния. И мне тогда показалось, что я не видел его давным-давно, и забыл уже какой он есть. И почувствовал тоску по сыну, что мне захотелось даже застонать, но я подавил этот импульс. Теперь я шёл с Ромкой, и у меня было такое чувство, что я не уходил от жены, и мы по-прежнему живём вместе, и я его забираю из садика…
              Сегодня продолжал переписывать повесть, пока её назвал условно: «За-писки Ладыгина». Вечером Нине, Любаше и матери читал главы из повести «Воровка». А девчатам прочитал ещё и рассказ «Тихая и священная». И после я у них спрашивал:
              –– Хоть от вас чуточку услышать, было ли интересно и всё ли понятно, точны ли образы? И всё ли в порядке с языком?  И какое впечатление оставляют произведения?
              –– Да, хорошее, –– отвечали они и больше ни слова из них не вытянешь и пожимают плечами и только отговариваются одним, дескать, мы ничего не понимаем в том, что я у них так настойчиво выпытываю. Конечно, они слушали невнимательно, что-то их только слегка задевало. А если говорить по существу, то моя повесть «Воровка» не оставляет никого равнодушным, что мне известно из других откликов. И всё-таки я ею не очень доволен, особенно началом. Как-то надо было иначе вести повествование и психологически глубже обрисовывать персонажи, и главных –– Веру и Ладыгина.
              Вот уже несколько вечеров светила полная луна. Она восходит тогда, когда стемнеет и светит всю ночь и окрест далеко видать под белой лунной мутью балки и лесополосы, поля и виноградники. И ночью стоит тишина,  и мороз дубеет сырую землю, покрывая сухую траву серебром.
              Вторник, 6 ноября 1979 года
              Сегодня предпраздничный день и работать не хочется. Я ничего не делал, из ателье уехал рано, так как коллектив ателье был настроен на складчину. Я бесцельно гулял по городу, заходил к сестре Любаше в магазин «Детский мир».
К вечеру на площади играла музыка, кругом предпраздничная суета сует. Везде в магазинах очереди и не протолкнёшься. Наш народ  любит погулять, невзирая ни на какой праздник.  Да, завтра праздник Октября, я не хочу его называть, чем он знаменит. Кругом праздничное оживление, приветливые и добрые лица. Погода ясная, небо чистое и светит яркое солнце.
               Сегодня понемногу читал главками из Л.Н. Толстого «Войны и мира», Куп-рина А..И. «Гранатовый браслет», А.П. Чехова «Дом с мезонином». Да, эти вещи –– художественно чудные.
               Вечером вдруг поднялся сильный ветер. Сейчас я пишу и пишу и слышу, как он воет и шумит деревьями, ветер штормовой, не утихает ни на секунду. Должно быть, погода скоро изменится. Уже сейчас небо чёрное и без единой звезды и кругом темно и ветер не унимается. А что будет утром, когда нужно будет идти в город на демонстрацию в честь Октября?!
               Среда, 7 ноября 1979 года
               Утром также неистово дул ветер и было пасмурно и сыро. Ветер восточный, напористый…
               Сегодня у меня разболелось сердце, так что мне не до праздника. Но в го-род, как всегда, я ездил на автобусе. И, как говорится, туда и обратно.
               Погода скверная. Настроения не было. До самого вечера я испытывал тяжёлую тоску, какой у меня никогда не было. Одиночество –– самая скверная ситуация. Очень плохо, когда нет рядом близкого человека. Но его нет, зато была мать, но мне хотелось женщины. Я первый раз остался на праздник один, и это было непривычно с того проклятого года, когда я женился. От тоски хоть удавись. А вокруг «ни жены, ни друга». Мне хотелось женщины-друга. Но где она, в каком краю?.. И кто меня поймёт в эту секунду? Да никто!
               Четверг, 8 ноября 1979 года
               Весь день я писал «Записки Ладыгина»* и поздно ночью их закончил.
               Сегодня ветер продолжал дуть с напором. Погода такая же, как и вчера, и мне было так же тоскливо, как и вчера, и всё не радовало –– душила тоска, тоска. И я поэтому остервенело писал, писал и писал.
              Пятница, 9 ноября 1979 года
              Сегодня я проснулся очень поздно. Ночью шёл сильный дождь. На улице грязь и ничего не хочется делать. Я прочитал один рассказ А.Н. Толстого «Лю-бовь». Концовка трагичная, муж убивает на вокзале жену и её любовника.
Как скучно жить в деревне, где некуда пойти и приятно провести время. Не всегда с охотой читается, не всегда есть желание писать. Сейчас я живу в ле-нивом состоянии. Но я заставляю себя хотя бы читать.
              Вечером я вышел на двор и удивился, увидев в тёмном небе звёзды. Кажется, и воздух стал теплее, хотя тянуло сыростью.
              Суббота, 10 ноября 1979 года
              Сегодня я встал раньше. На улице была солнечная погода. Хорошая погода поднимает настроение. Я смотрел на голые деревья, серую голую степь и голубое небо с редкими белыми облаками. И ветер тёплый, как весной, дул мне в лицо и я думал, что зима ещё далеко или её  вообще не будет и сразу начнётся весна.
              Сейчас, кажется, настала такая пора, которую можно назвать никаким временем года –– осень уже прошла, а зима кажется ещё очень далеко. Я  верю в силу и молодость жизни. Если бы так верить в себя, в свои надежды и мечты, что оникогда-нибудь всё равно сбудутся.
–––––––––––––
*Прим. Авт. Последняя редакция называется: "Записки плохого семьянина"

             Четвёртый день сижу дома и никуда не выхожу. Я думаю о своём романе, как я его буду писать. Вчера сидел допоздна. Прочитал в газете «Литературная Россия» большой рассказ Ивана Евсеенко «Бревенчатый низенький дом», ко-торый понравился от души, также прочитал отрывок из романа немецкого писателя Вернера Штейнберга «Год светлый, год чёрный». И новеллу Дмитрия Гу-лиа «На почтовой станции». Она о Пушкине. А сегодня читаю «Два капитана» В. Каверина.
             Вчера доставлял себе такое удовольствие: я сжигал старые черновики рас-сказов и повестей, стихов и зарисовок, и всякой разной дребедени, что только принимает и терпит бедная бумага. Всё сжёг, и стало легко на душе, как очи-стился от налипшей грязи. Раньше я тоже много сжигал…
              Да, какой на улице чудесный день! Как будто пришла весна, лучше этого не скажешь. Отец вскапывает в саду землю, я пришёл ему на помощь, и вскопал порядочный кусок земли, и во время копки стало даже жарко. Не верится, что недавно были морозы, и думалось, зима прочно взяла бразды в свои руки, а не тут-то было, опять идёт потепление. Да, и какое! День так и светится, тонкие лучи низкого, правда, неласкового солнца пронизывают воздух и вокруг ра-достно и тепло. Небо –– голубое-голубое! Стоят голые деревья, и таинственно молчат. А ведь это первый день сегодня, как стали голые деревья и кажется, природа решила показать себя, какой она стала после последнего листопада и поэтому солнце так щедро старается отдать, сколько есть у неё тепла. И можно сказать: «До свиданья, лето нынешнего года»! Но ещё всё впереди. Я хотел сказать, что сегодня такой первый день в ноябре и поэтому не привычно смотреть на голые деревья в этот тёплый солнечный день.
              Сегодня был пятнисто-кровавый закат. Я наблюдал, как он постепенно про-падал. Сперва облака были резко окрашены в багровый оттенок, как настоящая кровь –– от этого цвета у меня невольно вырвался не то испуг, не то удивление, а потом краски стали меркнуть и справа уже стояли сиреневые облака и так далее, и они всё блёкли, блёкли, темнели и наконец превратились в чёрные пятна так, как будто обуглились. Такой закат я ещё не наблюдал. Люди говори-ли, что это к ветру. А кругом было удивительно тихо.
              Вечер я провёл с Петром К. и братом Николаем. Мы говорили  на  тему город и деревня. Я затронул её сам и попросил высказаться моим компаньонам. Надо применить к себе меры, которые бы усилили моё движение вперёд, после того, как я расстался со своими черновиками. Правда, далеко не со всеми, самые лучшие оставил для истории...
               Я и без того нетребовательный к себе, но ещё не хватало быть довольным достигнутым и даже тем, что сейчас пишу. Так делать не годится, не в моём это характере.
               Воскресенье, 11 ноября 1979 года
               С сегодняшнего дня начались рабочие будни. Праздники прошли для меня незаметно.
               Сегодня весь день был тёплый и солнечный. Из приёмной ателье я позвонил  Кате и после встретился с ней. Кто она такая? Катя работает в столовой, которая стоит вдоль трассы. Её называют болгарской потому, что строили наёмные болгары. О Кате я писал в рассказе «Тихая и священная». Я пробыл с ней около трёх часов. Она не живёт с мужем Сергеем из-за того, что он пьёт. Я был с ней искренен. Вот так получается в жизни. Живут в одно время люди, а встретиться, в один прекрасный день, не смогли. И это происходит через много лет, когда у обеих семьи, когда оба оказались несчастливыми в браке.
              Я говорил Кате о любви и о том, что готов с ней уехать из нашего города куда угодно. Катя выражала свои сомнения насчёт того, чтобы ей и мне не ошибиться во второй раз. Я сказал также о своих проблемах с женой. Я много говорил ей о том, как надо бы строить семейные отношения. Это был длинный и не бесполезный разговор. По-моему она согласна на то, чтобы уехать вместе на стройку, где можно будет получить жильё. Откровенно говоря, у меня в тайне даже от себя появляется такое желание, но что будет дальше в наших отношениях с Катей, я не могу предсказывать и предугадывать. Пока у нас ничего не-ясно. Когда уехал от неё, я тут же стал скучать по ней, и мне хотелось её снова увидеть.
Люба из ателье рассчитывается. Я её не видел. Бригадир считает, что в этом виноват я, что наговорил ей всякой чепухи, нарисовав неперспективное будущее, если она будет тут работать. Но как она глубоко ошибается! Мне пришлось доказывать обратное…
              Удивительный сегодня был закат. Небо было ясное, и весь на западе небо-свод алел широкой полоской.  Я шёл в это время через виноградники и когда подходил к балке, он стал быстро угасать, небо темнело, появлялись звёзды. А в степи стояла такая тишина, что казалось, всё вокруг вымерло на много кило-метров, и нет ни одной живой души, хорошо сейчас укатаны дороги. Земля хорошо просохла и, кажется, даже реальная угроза зимы на время или навсегда миновала.
              Вечером пришёл брат Николай пьяный, и мы с ним поругались. В общем, вышла неприятная история. Я раскаиваюсь за то, что обошёлся грубо, и после мне было его жалко, что всё так получилось. И мне хотелось бежать к нему извиняться перед ним…
              Однако очень огорчительно. Но факт, что в наше время ещё много среди людей невежества, непросвещённости, бескультурья. В наше время надо уже утверждать высоко-этические отношения, то есть, должно быть, развитое сознание людей, чтобы до любого человека доходило сразу то, что он делает не так. Я ратую за элементарные внимательные отношения друг к другу. Нельзя говорить то, что сознание людей не растёт, оно, как не должно, прежде всего, проявляется среди духовно неразвитой молодёжи. Но сколько пьянство уничтожает добра, сколько каждый день случается семейных трагедий и трагедий душ людей больных и отравленных алкоголем. Мне противно об этом писать потому, что ещё живёт такой пережиток, как пьянство. И он будет жить ещё долго, пока у людей не станет сознание развито так высоко, что они будут понимать, насколько коротка жизнь и она дана не для пьянства. Есть науки, литература, искусство, производство и т. д., что  человеку на роду написано двигать и развивать всесторонне жизнь и оставлять после себя не пьянство, не преступления, а добрые дела. Как всё просто можно понимать, чем человек укорачивает свою жизнь и почему не хочет понимать себя и раскрывать все свои способности и возможности. И воплощать их так, на что только способен чело-век. А вот приходится писать о простых вещах. Мне жалко всех людей, которые не видят, не понимают свои заблуждения. Каждое поколение наследует опыт прошлых ушедших поколений и наследует тоже и  так же задумывается о счастье, любви, неудовлетворённости тем, как он живёт не позитивно, и не так, как жили до нас. Поэтому нормальный человек понимает, что он смертен, и потому стремится жить с пользой, ведь новые поколения несут в жизнь то новое, чего до них ещё не было и сохраняют, переданный им опыт старших поколений… Ведь это так понятно, но многие до этого, увы, не додумываются…
              Сегодня купил журнал «Дон» –– сразу два номера, в них повесть-хроника «Чехов» Леонида Малыгина и Ирины Гитович. Сейчас за полночь, я читаю её. Чехов стал для меня одним из глубоко любимых писателей. Он для меня,  как высокая личность, образцом в писательском деле. Я с него пытаюсь брать пример, как надо жить и писать…
              Понедельник, 12 ноября 1979 года.
              Сегодня день был в основном пасмурный. Весь день, работая в ателье по обслуживанию оборудования, от меня не уходила понятная и непонятная тоска.
Оказывается, Люба пока работает; она мне сказала, что её рассчитывают. Люба крепко решила перевоспитывать себя, значит, наши беседы о порядочности не прошли бесследно. Праздники она провела дома и мучилась тоской. Как, видно, не я один мучился. Наверно, тосковала третья часть всего населения.
             С каждым днём я замечаю, что мне нечего писать в дневнике. Вот и сейчас не знаю, что меня волнует, что интересует? Окружающим меня близким и чу-жим людям неинтересно то, чем я озабочен. Вот и сейчас я не знаю, какая тема взбодрила  бы меня? Мыслей нет совсем. Даже читаю с ленью, как будто себя насилую, чтобы только развеять скуку.
              Вот пишу, сейчас уже полночь. Я пришёл с работы и завалился спать, а в десять часов вечера проснулся. Меня разбудил телевизор –– шёл концерт, посвящённый Дню милиции, выступал интересно Геннадий Хазанов. Хорошо пела София Ротару. В дневнике можно писать о чём угодно: о модных певицах и певцах, или группах «АББА» и «БОНИ-М». Но я считаю, что это будет, как иллюстрация вечера и то, чем заняты перед сном мать и отец. У них тоже свои духовные потребности и есть, чем занять себя. И нужно ли мне описывать своё настроение и образ мыслей? Не лучше ли писать о погоде. Вот сейчас тихо и стоит густой туман, и фонарь почти не виден на столбе; он распылил свой жел-товатый свет и кажется, с неба сыпется густая золотистая пыль.
              Ночь тёмная. Завтра опять вставать на работу и шагать через виноградное поле и спешить, чтобы не опоздать на рейсовый автобус, как сегодня. И мне пришлось идти пешком почти до автовокзала, садиться на первый городской автобус, ехать до Круга и пересаживаться на автобус, который везёт людей в промышленную зону. А потом вечером возвращаться домой и такое чередование –– дом и работа, работа и дом –– навевает тоску. Все работают, а кто ра-ботает, тому некогда тосковать, так могут мне возразить  швеи. Написав об этом, я прислушался: на улице туман повисает на голых ветках холодными каплями, и они обрываются и бьются о землю и крышу дома, и я слышу дроб-ный шум капель, я вижу, как качается  мокрая ветка, опутанная туманом, как паутиной. Потом я слышу опять тишину и больше ни звука, тишина сжата тума-ном. Впрочем, я пишу о пустяках, хотя создание пейзажа это не пустяк и он у меня получается.
             Как хотелось бы написать о главном, о том главном, что вызывает тоску.  Возникает ассоциация в голове, с чем-то связанная картина или образ, напри-мер, женщины. И ты так живо её рисуешь своим воображением, что невольно начинаешь об этом тосковать, что её  нет в действительности. Можно тосковать по запаху  цветка. Роза во мне не вызывает тоску, как ромашка. У человека есть любимые цветы. У меня ромашка. Музыка тоже нагоняет тоску, особенно, когда вы слушали её раньше с девушкой;  когда-то их было много, а теперь нет ни одной. И тогда вы будете воспоминать и музыку, и девушку. Впрочем, это тоже всем знакомые состояния одинокой души. И то, что человек одинок, в этом виноват только он сам. Писатель часто остаётся одиноким, о чём писал ещё Чехов, и о нём вспоминала его сестра Мария, как он писал, а внизу веселились гости…
             Сегодня я испытываю великую тягу что-то написать. Я пытаюсь понять, о чём мне хотелось бы сочинять и никак не могу нащупать. Вообще, слово «сочинять» мне не нравится, в нём сокрыт другой смысл, а именно, сочинять, значит лгать, обманывать. А такое занятие претит моей натуре. Лучше создавать, чем сочинять. Я также думаю о романе, как и о рассказах. Мне хочется написать пронзительную вещь о самой жизни, как она складывается для простого чело-века. Я теперь понимаю, что есть тоска по ненаписанным книгам.
              Я никак не могу по-настоящему сосредоточиться на чём-то главном. Я дога-дываюсь о нём, порой вижу, но оно ускользает, потому что я отвлекаюсь рабо-той. Что-то в эти дни я чувствую себя усталым. Раньше охотно читалось в автобусах, а сейчас прямо не лень, а натурально нет желания из-за усталости.
              Сегодня очень много ездил по посёлкам. Был на Донском, в городе, а потом поехал на посёлок Октябрьский. Кругом работы навалом. Порой откровенно приходят мрачные мысли. И тогда я не знаю, что мне надо. Конечно, пессимизм надо изгонять из себя, а тоска – есть возможность думать о романе. На этот счёт я не знаю, какой избрать стиль повествования: от автора или от лица героя? Пока этот вопрос я не решил, хотя придумать новый повествовательный приём почти невозможно. Но наверно, не все исчерпаны. И удивительно то, что как возник у меня замысел романа, так другие замыслы не идут на ум. Нет, всё-таки новеллы надо писать серьёзно. Для газеты ничего так и не написал, хотя откровенно говоря, я не знаю, о чём мне писать? Сейчас вообще пропал интерес ко всему, мне вообще к ним не хочется возвращаться, так как я считаю, что не отразил в них ни одной живой черты нашего времени. Вообще, я чувствую, как живут во мне многие творческие сомнения. И я теряюсь перед выбором темы. Вот и топчусь на месте, бездействую…
             Что и как мне писать? Проблема современного героя и проблемы стиля и языка меня осаждают постоянно. Об этом я думаю без конца. Можно ли написать хороший роман, не находясь в гуще событий, например, в кипении больших строек? Я могу ответить, что можно, ибо жизнь везде одинаковая, везде одни и те же цели и задачи в построении справедливого строя, который сделает человека счастливым  Хорошо, достойно прожить, чтобы не стыдно было уступать место другим людям.
             Кажется, необязательно видеть жизнь такой, какая она есть, и писать о ней надо так, какой она есть. Надо не отходить от неё, но писать точно, ничего не приукрашивая…
             По-моему, роман надо писать от автора, это позволит шире охватить поле действия твоих героев, автор должен быть осведомлённым о жизни героев и знать строение организаций. Автор знает себя и понимает, что и герои наделены такими же чувствами…
               Да, долговечность и актуальность произведения заключается в тех чувствах и настроениях, которыми автор наделяет своих героев и персонажей и они должны постоянно волновать читающее человечество столько, сколько оно будет существовать.
               Вторник, 13 ноября 1979 года
               Я забыл, что сегодня  мне надо на занятия в университет. Почему-то мне не хотелось идти. Но я пошёл. Был как раз семинар по философии.
После работы зашёл к жене в ателье «Силуэт» и мы вместе с ней пошли в детсад за сыном Ромкой. Он на меня смотрел как-то стеснительно или с оби-дой… Когда прощались на остановке, Ромка не хотел, чтобы я уходил. И когда подошёл автобус и, видя, что я остаюсь, он вдруг  расплакался и не хотел за-ходить в автобус. Мне стало его очень жалко. Мой автобус подошёл позже, когда Ромка с матерью уехал…
Утром туман разошёлся. Но, несмотря на это, весь день было пасмурно и сыро.
               Среда, 14 ноября 1979 года
               Весь день погода оставалась пасмурная, но зато было тепло.
Все эти дни никак не мог дозвониться до Кати, телефон упорно молчал. Оказалось, Катя была на похоронах шестимесячной племянницы...
               Как мне хочется её увидеть! Я не могу передать словами. Перед ней я молчу, а хочется говорить массу хороших слов. Что она за человек, я не пойму пока. Но она мне от души нравится, даже больше… Но я не спешу ей признаваться в любви. Она очень красивая, хотя у неё чёрные длинные волосы, тогда как я предпочитаю белокурые. У неё большие карие глаза, прямой нос слегка заострён, выпуклые сердечком губы. Голос у неё несколько приглушён, но звучный. У неё отец молдаванин, а мать русская. И две сестры: старшая Люда и младшая Ира.
Сегодня я дозвонился и мы встретились. Говорили об общем, а себя почти не касались...
               Вечером, когда я шёл домой по полю, было уже темно и на небе высыпали звёзды; они светили необычайно ярко и выразительно. В сельской местности это обычное явление. Я думал о Кате и о жене. Мне так жалко сына, что хочет-ся из-за него вернуться в семью. Мне жаль, что из-за того, что мы с ней разные люди, не понимающие друг друга, не живущие друг другом, то есть интересами, без общей жизненной цели. По существу, так мы жили почти пять лет. И мне жаль, что по этой причине нам нельзя жить вместе. Но мы жили и терпели. А потом больше невозможно было лгать друг другу. Я пытался жить из-за сына, но с душой ничего не поделаешь, если она перестала любить. Я видел жену и сегодня, мы шли и молчали, ведя за руки Ромку. Я чувствовал, что нам не о чем общаться и когда они поехали на автобусе, я даже не знал, что во мне тво-рилось. Я смотрел, как они сели в автобус, жена даже не попрощалась, и я по-думал, что ей это тяжело делать, она не смотрела на  меня. Но я украдкой по-сматривал и видел то, что она молчит, но у неё что-то в душе происходит, у неё шла какая-то борьба…
              Что мне делать? Как жить дальше? Хочется навсегда полюбить Катю. И жить с ней. Дома мне было немного плохо, по-видимому, повысилось артериальное давление. Наверно, переволновался. Хотя у меня переживания постоянные. Если здоровье ни к чёрту, тогда зачем портить жизнь Кате? Внутри идёт мучительная безответная борьба. Как отвечать на свои сомнения относительно творчества? Оно сделало меня страшным эгоистом. Где-то надо жить, а квар-тиры нет. А не лучше ли уехать? Это, пожалуй, в моём положении –– бесквартирного –– единственный выбор. Надо было это сделать намного раньше, когда не был женат. Но, собственно, не буду загадывать. Может, ничего с ней не получится?..
             Отчего-то появилась тоска, и она нагоняет безотчётную тревогу; она сосёт мой мозг и не даёт душевного покоя. Летят годы, особенно последний, и сегодня я вгляделся в мать и заметил, как она за это десятилетие постарела. Вот одна из причин моей тоски. Мне жаль, что давно нет детства, наших шумных игр и т.д. Как хочется вернуть всё назад, как велико это желание, как не хочется, чтобы при жизни близких, мы жили недружно и скупо выражали свои чувства, не совершали добрые поступки. И чтобы всегда берегли своих родителей. Эту мысль надо бы воплотить в каком-нибудь рассказе.
            Вчера купил «Литературную Россию». В ней вычитал два рассказа: «Мэтр Шарбанель» Кирилла Орлова и молодого писателя Игоря Харичева «Проблема». Тема этого рассказа мне близка, потому что я сам затрагивал морально-этического порядка.
            Четверг, 15 ноября 1979 года
            Сегодня я ожидал солнечную погоду, так как вчера вечером было звёздное небо. Но утром стоял жидкий мутно-серый туман. Из-за него пожухлая трава была мокрая. И так почти весь день сырая погода. Холода как такового нет. Какая-то всё-таки  стоит мягкая сырая прохлада. Всё-таки ноябрь на дворе.
            Сегодня опять не дозвонился до Кати. И после я думал, что она не хочет со мной встречаться. Но ведь при встречах ничего не говорит против. Не пойму я этих молодых женщин. У неё детей нет после трёх лет замужества. Считает, что это вина мужа…
            После работы приехал с посёлков и зашёл к жене в «Силуэт». Её сменщи-цы Света и Дина не замужем, они ведут себя со мной так, будто с Еленой мы живём.  И скрывать –– это в стиле Лены, поскольку она умеет не показывать наши разлаженные отношения…
            Мы пошли, как и вчера, пешком. Сегодня она Ромку в детсад не отводила, и мы шли сами и молчали. Я застал её донельзя невесёлую. Надо признаться, что она беременна. Это и причина, хотя не только она вызывает у неё мрачные думы. Наверно, есть немного и из-за того, что мы не живём.
Шли мимо суда, и я полусерьёзно-полушутя заметил:
            –– Скоро нас здесь разведут…
            –– Да, вот как появятся лишние деньги, так я тебя сразу освобожу полно-стью, –– сказала в том же тоне Лена.
            –– Лишних денег никогда не бывает. А собственно, что в наше время день-ги?
            –– Да, конечно, пятьдесят рублей выкинуть это раз плюнуть.
            –– Они, наверно, каждый месяц перевыполняют план по разводам на двести процентов. Разводы стали популярными, –– продолжали мы этот шутливый диалог. А коснись серьёзно дело развода, то я представляю, сколько нервов мы потратим.
            И опять, как и вчера, она дождалась своего автобуса, и мы холодно расстались. Я пошёл на занятия литературного объединения. Сегодня всех участников литкружка фотографировали в кабинете главного редактора газеты «Знамя Коммуны» Владимира Михеева. Потом зашёл разговор о поэзии А. Недогонова и о его жизни и творчестве. Читали его стихи. Его поэзию хорошо знает И.Ф Донник. Он читал стихи и по ходу говорил об истории создания стихов поэтом. Донника всегда слушать весьма интересно. И выступали также  И. В. Власов и  А. Озеров. Первого ноября А. Недогонову исполнилось бы 65 лет. Жизнь его оборвалась трагически в 34 года. Выходит, что поэты самый смертный народ.
            Власов мой рассказ, как обычно, вовремя не прочитал и обещал к следую-щему разу. Но я, как обычно, не верю. У Власова я попросил прочитать рассказ Вали Думбравы «Ожидание». Рассказ, чего я не ожидал, произвёл сильное впечатление. Хотя он ещё не вполне зрел. В рассказе много неточных деталей и конец неубедительный. Я говорил Вале (она была) обо всех недостатках. Валя просила, как их исправить. Я отвечал конкретно то-то и то-то не хватает, там-то и там-то надо по-иному выражаться. Но, в общем, я повторяю, рассказ её оставляет неплохое впечатление: тема рассказа: человек в коллективе. Правда, я забыл ей сказать о заглавии, которому больше подходит «Одиночество». Собственно, постоянное одиночество с детства героини приводит впоследствии к конфликту в коллективе. Поэтому стоит усилить эту сторону, как одиночество и индивидуализм героини приводит к конфликту. Доскональный разбор мне не хочется делать, потому что  это надо писать целую рецензию…
            Что я только не читал в последнее время, и многое не дочитываю. Сейчас читаю повесть «Деньги для Марии» Валентина Распутина. Он для меня страсть непреходящая. Меня любой осудит, что ради литературы бросил сына и жену. Но кто меня поймёт, что мы с ней не подходим друг другу…
            Сегодня наметил план для трёх новелл. Это «Летят годы», «Старые корни», «В объятьях матери». Думаю, написать их до конца этого месяца или до конца года. В общем, как успею. А ведь старые вещи ждут завершения, чистки языка. «Счастливый отпуск» осталось написать заключительные главы. Надо бы как следует поработать над «Воровкой». Я о ней часто думаю. Ещё лежат две по-вести и рассказы. Но я не могу сосредоточиться на чём-то одном. С работы прихожу усталым. Я много хожу пешком. Сегодня тоже не стал ждать автобус и пошёл от автовокзала пешочком. Хорошо идти, темнота несусветная; тишина; слева сквозь голую лесополосу видны огни города, справа тянутся угрюмые голые тёмные дачи. В темноте мерещатся и зверь, и человек, и призрак, и чёрт, и домовой, и все чудища, что рисует в воображении гаденькое чувство страха. Конечно, кроме человека и зверя, я про остальных наврал. Кого можно встретить в поздний час в глуши дачной? Разве что ветер, да ночь со всеми шорохами того же ветра. Правда, иногда, кажется, будто и впрямь что-то мерещится.
            Каждый вечер я сижу допоздна и перечитываю свои рассказы и повести и думаю над их улучшением и о шлифовке. И всё равно остаюсь ими недовольным. Если не найду какой-нибудь лучший вариант той или иной фразы, или отдельной детали.
Пятница, 16 ноября 1979 года
Сегодня пыталось выглянуть солнце, но только на короткое время. По-прежнему безморозно, но грязи пока нет.
            День прошёл быстро; на работе много шутим с Сергеем Чебановым. Он сейчас вместо Фёдора, который в отпуске. Шутим также с женщинами. Но с девушками больше. Болтаем безумолчно. Иногда заговариваю я на серьёзные темы. Например, как молодёжь создаёт семью, как девушки хотят счастья и любви и как их мечты не сбываются и почему. Надо сказать, серьёзно мой по-стоянный интерес –– это чем живёт сегодня молодёжь и т. д.? Вот я постоянно общаюсь с девушками, это даёт понимать настроения и желания, их заботы. В том, как работает старательно девушка, как она аккуратно выполняет задания, это я вижу в её профессиональных движениях. Во всём этом я вижу, какой ей хочется быть в жизни, среди людей. И мне кажется, я улавливаю движения её души и то, какие её мечты и т.д. Все хорошие девушки хотят жить современно, комфортабельно, имея собственный домашний семейный уют. И понятно, желание иметь отдельную квартиру, а так как с жильём ещё у нас туго, то сами обстоятельства вынуждают быть расчётливыми, учат практичности и т.д. Такова наша жизнь, такой стала она и таковы её требования. По-моему, многие начинают понимать, что не только чистый расчёт соединяет респектабельных молодых людей, теперь этого мало, вместе с этим должна быть ещё и любовь, ибо благополучие не приносит счастья без любви. Советская семья трудно формируется. А сейчас на её пути встаёт подчас целая полоса кризиса, и семья оказывается порой на изломе.
             Так я думаю сам, но что моё мнение для моей тёщи? Попробуй ей скажи, что она разбивает нашу семью, и тут же подымет страшный крик, что это я сам разбиваю. Да, современная семья переживает многоступенчатый кризис. Какой же именно? Я вроде бы назвал.  Не могу сказать, когда это началось. Но мне кажется, что так было всегда до домостроя. Вокруг этого понятия можно сгруппировать много слов-имён. Но я не стану этого делать.
             Сегодня после работы хотел пойти в кино, взял заранее билет, и так как время ещё было,  пошёл в садик за сыном и его  решил отвести на работу жене. Но она была на фабкоме. И мне пришлось её ждать. Так пропал билет в кино, потом проводил их на автобус и вскоре подошёл мой седьмой номер, и я поехал домой с тоскливым чувством. Было непонятно и странно думать, отчего я остался один? И я вновь раскручивал плёнку минувших событий нашей се-мейной жизни, и ничего не понимал из них, я не смог справедливо разобраться во всех причинах и следствиях нашего разлада. Последний месяц, что я знаю, мы жили далеко друг от друга, как чужие люди. Скоро будет месяц, как мы расстались; и я почему-то не верю в то, что мы недавно жили; мне кажется, это было так давно, что уже трудно даже вспомнить. А ведь с неохотой вспоминается прошлое, хотя нет такого желания прокручивать то, в чём нет смысла сей-час разбираться.
             Только в шесть часов вечера я дозвонился до Кати.  Она работает до семи. Я обещал завтра приехать к ней домой, а там будет видно, что нам дальше делать. Я хотел привести её к себе в Кировку. Она была согласна. Мне было интересно, как бы она оценила моё житьё у родителей? Ведь мы живём весьма скромно. Да и она не шибко богата. Я у неё был в квартире летом, тогда она позвала меня переставить диван. Ей было неудобно, когда я поднял её нижнее бельё на том месте, где стоял диван-кровать.  Она это не тут же заметила, ей подсказала сестра Люда. Обе засмеялись. Для меня же эта находка была не в диковинку.
             И вот я думаю, что люблю Катю первой любовью. Это чувство настолько приятное, что я закрываю глаза на все её недостатки. А у меня своих предостаточно….
             Провожаю жену и сына на автобус, а после думаю о них. А о Кате забываю или наоборот. Сейчас невозможно разобраться в своих чувствах, в которых я имею основания ошибаться, то есть правильно будет, если я совсем разведусь с женой, а с Катей сойдусь Что правильно, а что нет? В голове неразбериха.    Приходится положиться на время –– оно покажет и рассудит. Мы всегда сваливаем с себя ответственность и перекладываем их на время, или на старших. А мы себя этим самым обманываем. Чувства и время неразделимы. Одно зависит от другого. В какое-то время появилась любовь, а через многое какое-то пропала, как вода ушла в песок.
             Одним словом, это жизнь!
             Суббота, 17 ноября 1979 года
             Лёг вчера поздно. А сегодня встал в одиннадцать часов. Прибрался, оделся и пошёл в город. В три часа дня я должен был ехать в четвёртое ателье, что на площади Революции, вернее, недалеко от неё. Женщины попросили сделать петельную машину. Я провозился над ней минут двадцать и помыл руки, ушёл.
Сегодня ветрено и так же серо, небо плотно затянуто, будто серой массой золы. Я стоял на остановке и ждал двойку (автобус). А потом сел того не пони-мая, снялся и пошёл по тротуару. Я не знал, что мне делать: ехать ли к Кате? Почему я раздвоено сомневаюсь? В чём или в ком? Катя, наверно, уже ждала,  потому что было уже три часа, а я расхаживал по проспекту от библиотеки им. Пушкина до кинотеатра «Комсомолец». И там и там остановки. Но я что-то не решался ехать. Потом  встретил знакомых ребят Володю Амбросимова и ещё некоторых. Поговорили и разошлись. Видел там же Фёдора Теряева. С ним я пошёл в общежитие на улицу Просвещения, где он живёт, поговорили с ним о женщинах. Он оделся, и мы пошли гулять по проспекту Ленина (Московской). Заходили в «Детский мир» к моей сестре Любаше. Потом ему надо было идти к брату Лёньке, и он покинул меня. И теперь сам продолжал прогуливаться, а Катя не выходила из головы. Вообще, на проспекте я делаюсь жадным до впе-чатлений от прохожих, как Гоголь на Невском. Я рассматриваю всех прохожих, стараюсь охватить их всех сразу и по отдельности. Наблюдение –– великолепная сила! Чего только не увидишь, не узнаешь, не услышишь здесь! Вот уже всерьёз подражаю Гоголю. Но я это только себя ловлю, а подражать ему не собираюсь. Рассматриваешь элегантных женщин и красивых девушек, модно одетых, и парней, и мужчин, и находишь скол разное у каждого воспитание, какие вульгарные и пошлые манеры у некоторых девушек, а в особенности –– у парней. Иногда видишь такое и думаешь, но они же на самом деле не такие в жизни. Это они здесь рисуются и выставляются друг перед другом манерными, а то и высокомерными.
Да, сколько ценных наблюдений получаешь тут. На проспекте видна вся жизнь, он как её реклама. Из баров слышна музыка –– там одна молодёжь. Целыми днями на проспекте многолюдно. Я замечал, что девушки и парни почти околачиваются тут одни и те же. Здесь увидишь всё самое модное, самых красивых девушек, любящие шикарно провести время, такси возят почти одну молодёжь, первым долгом увидишь джинсы. А потом лицо, как будто джинсы характеризуют каков их хозяин?! От знакомых девушек я слышал, что некоторые девушки встречаются с парнями только из-за того, что они в джинсах американского производства. Знаю ли парни. Что девушки называют их « фирменными мальчиками»? Они считают за честь прогуляться с такими «фирменными мальчиками». Действительно, тут не до удивления вкусами молодёжи. И не стоит разводить руками, мол, что поделаешь, жизнь пошла такая? Нет, не то! Надо правильно понимать вкусы и потребности  молодёжи. Конечно, они не всегда высоко эстетичны. Порой винят и бранят моду, а зачем? надо прививать вместе с хорошими манерами и чувство меры, чувство гармонии. Ничего не скажешь –– все стали одеваться, куда лучше, чем несколько лет назад. Но хочется многим ещё лучше!  Спрос и потребление опережают один другого быстрей. Молодёжь как никогда стала страстно захватывать всё супермодное…
              Я люблю проспект! Мне кажется такого небольшого по протяжённости. Но уютного, аккуратного не встретишь ни в каком другом городе, как наш проспект Ленина. Хотя в старину его называли просто –– улица Московская, причём иногда можно слышать это старое название.
              Я поглощал жизнь на проспекте, наблюдал некоторые сцены и хотел понять, чем притягивает он столько людей? Понять, конечно, несложно, тут одни магазины, кинотеатры, ресторан «Южный», бары, кафе, столовые, но тут и милиция и комитет госбезопасность, а также одна из лучших школ.
              Проспект –– это культурный центр города; здесь главная его жизнь, потому что она на виду. Нельзя написать обо всём. Здесь порой, не поймёшь истинный смысл направления движения прохожих и просто гуляющих. Кругом непрерывность потока.
              Проспект, как сердце, через которое проходят потоки прохожих, у него есть свои клапаны, да, в этом я вижу саму систему жизни. Налицо проявления зако-на необходимости. Как бы меня не отвлекал проспект своей шумной жизнью, своим движенцем,  в глубине души я думал о Кате. Также для себя неожиданно я подошёл к стоявшему автобусу и вошёл в салон. До самого спуска Герцена я колебался: ехать или нет, может, сойти пока не поздно? Но у меня не хватило решимости это сделать. Я всей душой был у Кати и воображал, что она сейчас делает дома, но застану ли я её, когда у неё будет муж и вымаливать у неё прощения? Катя мне рассказывала сцены примирения: приехал с заработков. Бросил ей под ноги деньги и она его простила и как только она это мне поведала, я испытал досаду и разочарование, что её так легко примирили с мужем деньги. Я думал, что она незаурядная творческая натура, ведь было время, участвовала в художественной самодеятельности во Дворце культуры от какого-то завода. Хорошо пела, обладая вокальными данными. Но муж стал её бешено ревновать, и она не перестала ходить на репетиции. И ради мужа-пьяницы загубила свой талант. И вот я ехал к ней и представлял, как она объясняется с мужем. Мне сделалось неприятно, к тому же уже было темно. Я приехал около шести вечера. Попросил девочку вызвать Катю, та вернулась и мне ответила, что она сейчас выйдет и я ждал Катю. Её долго не было. Ведь я не сказал девочке, кто её вызывает.
             –– Это ты меня позвал? –– спросила Катя, когда вышла из квартиры на площадку.
             –– А ты ждала другого?
             –– Зачем ты так? Я думала только о тебе, –– сказала она, тоном досады, не оправдываясь. –– Я тебя ждала в три. А ты не приехал.
             –– Извини, был занят, –– соврал я. –– Вчера, когда  тебе звонил., мне пере-дали в ателье, что у нас сегодня субботник. Ты извини.
Катя шла в магазин за хлебом.
             –– Ты поедешь со мной? –– спросил я.
             –– Да ты знаешь, Володя, мать на работе до часу. Ирку с собой забрала. Я думала, с ней оставлю Людку. Если бы ты приехал в три часа дня, я бы попросила мать, чтобы она сказала тётке Наташе посмотреть за ней, а теперь я не могу… Она скажет: вот сама пошла гулять. А мне девку сбыла с рук.
             Я слушал Катю и, конечно, верил ей. Вчера она мне то же самое говорила. Если такое дело, то делать мне тут нечего. Мы опять не вместе…
Потом мы говорили о том, как бы мы жили с ней.
             –– Смотри, я люблю кричать, –– говорила Катя откровенно: то ли в шутку, то ли всерьёз.
             –– А я люблю обижаться, поэтому я запрещу тебе кричать или стану делать так, что тебе не зачем будет кричать.
             Катя смеялась. Я говорил ей о том, что она вероятно во мне сомневается, или ещё попытается сойтись с мужем, когда он привезёт много денег.
             –– Ой, что ты, мужа у меня больше нет!
             –– А у меня жены. Хорошо?
             Катя как-то неопределённо хмыкнула, заулыбалась. Мне казалось, что у неё есть важная тайна, и она не хочет мне её открывать. Я мечтал об искренних отношениях. Я пытался её поцеловать, но она быстро уклонилась и сказала:
             –– Не надо, а то в помаду вымажу, –– смеясь, заметила она.
             Мы договорились назавтра о встрече возле кинотеатра «Пионер». Больше года назад на этом месте была у нас первая с ней. Тогда был тёплый осенний день, и мы сидели в сквере. Нам было вдвоём хорошо. Я напомнил ей о том свидании. Катя закивала, но была задумчива…
             –– Смотри, чтобы приехала, не сделай так, как я сегодня, –– в шутку предупредил я.
             Катя мило улыбнулась, чёрные глаз её лучились.
             –– А куда мы пойдём? –– спросила она.
             –– Поедем ко мне…
             –– С ночёвкой?
             –– Да!
             –– А как же спать будем? –– на её чрезвычайно красивом лице появилась лукавая улыбка.
             –– Да как понравится, –– ответил я.
             Я спешил на свой автобус. Катя проводила меня до остановки, которая от её дома в нескольких шагах; и я сказал, чтобы она шла, так как дул сильный пронизывающий ветер, ведь она всегда мёрзла. Мы расстались легко. Только в автобусе мне было жаль уезжать от неё, и тогда мне становилось тоскливо без Кати.  Что мы будем делать дальше, я до сих пор не знаю. Катя говорила, что будет разводиться с мужем Сергеем. А я? Разве мог я сомневаться в том, что надумал покончить с неопределённостью раз и навсегда?
             Воскресенье, 18 ноября 1979 года
             Сегодня так ветрено, что хоть и нет мороза. А шубу мне пришлось надеть. На небе всё тот же серый свет и не хочется на него смотреть.
Я проснулся сегодня ещё поздней, чем вчера –– в двенадцатом часу дня, а лёг тоже поздно –– в четвёртом после полуночи. Начинали как раз кричать пе-тухи. Так что я живу без режима.
             В пятницу у одной женщины из ателье с посёлка Донского взял роман и но-веллы Ги де Мопассана. В частности имел цель прочитать роман «Милый друг». Роман «Жизнь» и некоторые новеллы тоже читал лет пять назад. Мне ту книгу давала девушка из одиннадцатого ателье. А этим летом в отпуске прочитал повесть «Пышку». Она о проститутке. У этой женщины я брал уже не одну книгу, например, Эрнеста Хемингуэя.
             Какая досада. Катю я не дождался. На том месте, где я её ждал, (а это был круглый сквер с памятником революционерам Подтёлкову и Кривошлыкову», я неожиданно встретил Нину, которую к нам привозила сестра Любаша. Нина шла с работы домой, несла в сетке яблоки. Я решил её проводить. Она живёт у тётки на улице Добролюбова. Мы пошли через сквер, мимо памятника и по спуску Герцена вышли на её улицу.
              Нина у меня спросила, что я сейчас пишу? Я ответил, что занят новеллами, а сейчас пишу «В объятьях матери» и назвал две других, о них я уже упоминал в дневнике, и не буду повторяться, ей сказал, что составил план их написания. Нина говорила, что названия хорошие. Я думал, что она уже давно забыла о том, что я ей и сестре читал перед праздником. И мне было приятно. Что она помнила и даже поинтересовалась, что я пишу новое. Вообще, Нина спокойная. И кажется незаметная девушка. Она очень скромная. У неё характер, по-моему, простой.
             Нина с удовольствием на лице сказала, что с первого декабря она пойдёт в отпуск и поедет домой, в Мордовию. Возле дома я спросил у неё, передавая её в сетке яблоки:
             –– Чем сейчас будешь заниматься?
             –– Буду Пушкина читать, а если пришли письма из дому, то буду отвечать.
             Молчать было неловко. А говорить не о чем больше. И Нина взглянула на меня, мило улыбнулась, что ей уже пора идти:
             Я хотел её пригласить в кино, но не стал нарушать её устоявшийся быт. Я уходил от неё с чувством, что она хорошая русская девушка, без всякой рисов-ки и высокомерного гонора, вычурности, что она ведёт себя естественно, какая она есть. Это я больше всего ценю в людях. На проспекте много наблюдал особых «тихих» девушек, но манерных, к которым в аккурат подходят определения: вычурные, чопорные, манерные и т д. о которых Пушкин писал:
                ***
Я знал красавиц недоступных,
Холодных, чистых, как зима,
Неумолимых, неподкупных,
Непостижимых для ума;
Дивился я их спеси модной,
Их добродетели природной,
И, признаюсь, от них бежал,
И, мнится, с ужасом читал
Над их бровями надпись ада:
Оставь надежду навсегда.
Внушать любовь для них беда,
Пугать людей для них отрада.
Быть может, на брегах Невы
Подобных дам видали вы.

            А вот у Нины есть то, что можно назвать «неприметная красота». Да, внешне она приятна и мила собой. Катя не такая, она чистая и совершенная красавица. Она любит, чтобы все это видели и подчёркивали её прелести, чтобы ей говорили комплименты. Но в то же время в душе она простая. О ней не скажешь, как у нас иногда употребляют такие выражения, не принадлежащие нашему обществу, как аристократическая душа или светский человек, то есть в значении образованный, эрудированный, тонких манер, вкус повёрнут к изящ-ному, комфорту и т. д. Моя жена, по-моему, как раз всё это обожает и стремится к роскоши. Но муж ей попался, увы, неудачник…
            Я не знаю, почему не пришла Катя? Хотя она говорила, что с автобусом может задержаться. Нину я встретил полчетвёртого. И когда мы с ней шли по спуску Герцена, я видел, как поднимались два автобуса марки «Икарус» двойка и тройка. Вероятно, в одном из них могла ехать она. Я вернулся на прежнее место к кинотеатру «Пионер» без пяти четыре. Я пошёл по тротуару в самый центр. И когда шёл, мне показалось, что я увидел в проскочившем мимо авто-бусе девушку в голубенькой шапочке с белыми полосками. Может, я ошибся. Тогда зачем она обещала и не приехала? Я уверен, что у неё найдутся веские для оправдания причины. Но я ей скажу, что нам нечего тогда дурить друг дру-га, а лучше забыть и не думать, что мы друг для друга существуем. Нет, не моя она судьба, это я чувствую, но  на что-то надеюсь. А ведь мы с ней разные. Неужели надеюсь?
            Как и вчера, я гулял бесцельно по проспекту и анализировал свои наблюдения над прохожими, на ходу сочиняя разные начала к примерным рассказам и т.д.
            Встретил из ателье знакомых женщин, они просили достать им мотор и утюг. А где я им возьму? Но я пообещал лишь наполовину, мол, как удастся. Затем я позвонил симпатичной закройщице из ателье. Её зовут Наташа, у неё сказочная фамилия Додонова. Она незамужняя, то есть разведённая. Почему-то я вспомнил её из всех мне симпатичных молодых женщин. Она мне пришла на память, наверно, потому, что в 1978 году перед праздником Победы здесь, на проспекте, она была с другими девушками, которых я тоже знал по другим ателье. Но с ней мы были знакомы ещё раньше, и между нами было нечто лёг-кого флирта. Тогда она пригласила меня в свою компанию, взяли вина, закуски. Я с ними провёл всю ночь, читал им свои стихи, они хвалили, и говорили, что я пишу под Есенина, с чем, разумеется, не согласился. Та весна вспоминается с приятной улыбкой. Я тогда ходил по барам и ресторанам с целью познания злачной жизни. Иногда я вспоминаю те вояжи с грустью, а иногда без сожаления. Мне не жаль тех дней, а хотя может, стоит пожалеть, что тогда не занимался полезным делом. Но мне были нужны впечатления, знания жизни, так называемой городской молодёжи. Я и сейчас думаю, что я приобрёл материал для будущих острых произведений.
            С Наташей я хотел встретиться, потому что её давно не видел. Но она не могла в этот день, так как к ней приехала сестра. Мы назначили другой день.
Понедельник, 19 ноября 1979 года
             Сегодня проснулся вовремя, так как надо было вставать на работу. Ветер на улице и утром не унялся. Днём прояснялось, но снова облака заволакивали небо. Удивительно-радостно смотреть на голубой цвет, когда долго его не ви-дишь.
На работе день прошёл как обычно. Обожаю разговаривать с девушками. Мы обычно говорим  на общие и вечные темы: любовь, счастье, расчёт, деньги, измена, предательство.
             В наше время тема взаимоотношений людей приобретает особый характер,  жизнь стала сложной, то есть жизнь не стоит на месте, люди становятся куль-турней, просвещённей, стало модным читать книги и заводить домашние биб-лиотеки.
После работы позвонил Кате. Но её не было. Тогда решил рискнуть и пойти к ней домой. Её дом стоит рядом с двухэтажным зданием ателье № 6. На мой стук в дверь вышла её младшая сестра Ира.
             –– Катин муж пришёл, –– быстро проговорила она шёпотом заговорщическим тоном. По её испуганному виду я догадался, что Ира заранее как будто знала, кто стучит, и потому поспешила выйти и предупредить меня.
             –– А ему что от неё надо? –– спросил я.
             –– Ты не спрашивай. А что ей передать? –– быстро также спросила она.
             –– Пока ничего, –– негромко  проговорил я, –– я завтра ей позвоню…
             –– Что? –– Ира не услышала, поскольку я стал уходить, не желая встречи с мужем Кати.
             –– Я позвоню ей, –– шёпотом быстро повторил я.
             –– Ладно!
             Вот, чуть было не напоролся на неприятность. Хотя я мужа её не боялся, при сообщении Иры о нём, нисколько не дрогнул. Просто пока с ним необязательно встречаться, так как с Катей отношения не устоялись. Видно, она сама сомневается… И потому я вообще не хотел, чтобы Сергей узнал о наших встречах. Могло и ей достаться от ревнивого мужа, он не раз ей угрожал, если её увидит с кем-нибудь, то не посчитается ни с чем и убьёт обоих. Катя часто называла его зверем. Последний раз он сильно её избил, из-за чего она от него ушла. Вот перечитал прошлые записи и увидел, что, оказывается, я уже писал об этом за одиннадцатое число.
             С удивительным чувством я вышел из подъезда её дома и пошёл на оста-новку. Я себя ощущал приподнято, как герой из любовного романа, который большой любитель до острых ощущений и риска. Я действительно люблю дра-матические сцены, люблю приключения. Но мне единственно не по душе встречаться с замужними женщинами, которые не ладят с мужьями, и бояться от них уйти. У Кати именно такой случай, а мне её половинчатая позиция не по душе. А ещё мне жалко её мужа за то, что мы с ней его обманываем. Я бы ни за что не стал встречаться с женщиной, которая бы превосходно жила с мужем, но его не любила и искала любовь на стороне. Я же свою женщину…
             На этой неделе жена во вторую смену. Значит, я должен забирать сына, что я и сделал, приведя его к ней. Но  она меня встретила равнодушно, даже не поглядела, а Ромку расцеловала.
             Из того, что я сейчас буду записывать, станет ясно то, о чём я думал в по-следнее время. Но особенно вчера и сегодня на работе, после того, как мне не удалось объясниться с Катей. Выходит, я ни чем не лучше Кати, если поддерживаю отношения с женой и ещё не принял твёрдого решения о разводе. Но ради кого мне это сделать? У Кати детей нет, а у  меня сын, и она об этом знает.
             И вот я решил серьёзно поговорить с Леной, предстоял трудный разговор. Ещё, когда ехал в автобусе, я мысленно составил план речи, но когда сидел перед ней, а она была занята сыном и как будто меня не замечала, по крайне мере, она делала такой вид. И я тотчас понял, что то, о чём я думал накануне, мне уже не удастся сказать, поскольку обдуманный строй мыслей был нарушен неподходящим моментом. Короче говоря, я заговорил:
              –– Лена, всё-таки нам пора окончательно решить вопрос, будем ли мы жить или не будет? А выходит так, будто мы что-то нарочно оттягиваем на потом.
              –– А что мы оттягиваем? Я ничего не оттягиваю, –– сказала она ровным го-лосом и даже с ноткой вызова.
              ––Ты знаешь, почему мы так скверно жили последнее время? Сказать тебе все причины? Я знаю, что ты мне не веришь, что когда-нибудь рано или поздно достигну на литературном поприще? Ведь так?
              –– Да, ты правильно понимаешь. Я не верю в тебя! Не верю и всё тут! –– сказал тоном убеждения и раздражения и в её голосе звучала прямолинейная беспощадность.
              –– Хорошо! Не верь, но, тем не менее, во мне всё укрепляется вера в мои способности? И даже руководство со мной бы столько не занимались, если бы не верили. Об этом мне и Юрка Шидов говорил, и Власов, и Донник. И даже Василий Старцев как-то спросил, печатаюсь ли я? Когда узнал, что нет, он прибавил, мол, уже пора. Конечно, я не заставляю тебя быть моей полной сторонницей моих убеждений, но ты хотя бы как-нибудь проявляй своё участие…
             –– Я пыталась проявлять, а ты ко мне пытался? Нет! Ты знаешь, Володя, честное слово, когда я тебя что-нибудь заставляла делать по дому, мне казалось, что я надзирательница: сделай то, принеси это, а сам ты ничего не видел, тебя волновало только своё. И какое может быть участие?
              –– Да, мы совершенно чужие люди, вот что я понимаю давно. Ты помнишь, Лена, наш день в Тамбове, когда мы ходили по музеям и выставочным залам картинных галерей, когда просто гуляли по городу?  Я почему-то вспоминаю тот день не без волнения и больше всего. Мне казалось, что мы самые родные и близкие люди на земле, у нас всё едино. А после как гадко жили, демонстрируя гордыни?
              –– Но ведь тогда нас не одолевали и не осаждали никакие заботы? ––рассудительно,  с ноткой удивления, проговорила она.
              –– Ладно, забудем про заботы! Ну и что, если заботы, так что, выходит, больше не любить друг друга, из-за этого у нас и портятся отношения. Ты хо-чешь меня сломить? Но, увы, я не из таких ломких. Значит, к этим заботам надо подходить как-то иначе, с учётом моих интересов. Между прочим, у меня может ничего не получиться в литературе только потому, что ты так дурно ко мне от-носишься и в меня не веришь. И я убеждаюсь, если мы будем  жить, как живём, именно так и может произойти…
             –– Я боюсь, Володя, что мы вернёмся к старому…
             –– А я думаю, нет! Значит, как-то надо идти друг другу навстречу. Почему, скажи, мы с тобой никогда не обсуждаем никакие семейные вопросы?
             –– А зачем, я видела, что ты занят литературой, что тебе ничего не нужно, а зачем делать всё из-под палки? Я и не просила. Не хотел, что же я могла, насильно принуждать…
             –– Но ведь, Лена, ты пойми, женщина лучше всякого мужчины разбирается в домашних делах, что и когда надо доставать и т.д. Женщина в семье –– это всё… Она хранительница очага. Она во многом бывает инициативней, если всё, как говорится, по-хорошему идёт в семье. Я имею в виду дружбу супругов, когда жена друг и всегда поддержит в трудную минуту… А то мы этого ничего не делали. Каждый оставался при своих интересах и заботах. А тут ещё ты очень скрытная, и я не знаю, что у тебя на уме, что ты хочешь?
             –– Ты правильно говоришь, что хранительница очага. Но ты мужчина. Ты как глава семьи… должен же что-то пробивать для семьи? А скрытна потому, что у  меня такая натура…
             –– Квартиру? –– бросил я. –– Ты одну забраковала. Хочешь, чтобы я пошёл в армию на сверхсрочную? На это надо учиться. Командовать я не умею, о чём узнал в школе младших командиров. Не моё это дело. Хотя отслужил достойно.
             –– Да, ты знаешь, Володя, скажу откровенно: позавидовала я одной семье…
             –– Это какой же? –– просил я не без ревности и желчности.
             –– Были мы на празднике у Людиной сотрудницы. Посмотрела на то, как они живут и мне стало обидно за тебя. Ты ведь не хуже можешь всего добить-ся, вот и  книги читаешь…
             –– Ну а дальше?
             –– Я не знаю, чья это у них квартира, работает он на электровозостроительном заводе, состоит в месткоме. Малый, видать, такой из себя энергичный… Дома чувствуется, что он хозяин, как-то у них всё получается ладно. Он такой внимательный с женой, такой предупредителен просто любо-дорого по-смотреть.
             –– Ну и что? При гостях всё можно делать по этикету…
             –– Я бы так не сказала!..
             –– Значит, ты нашла идеал для себя?
             –– Нет, какой там идеал?! Ты ведь тоже малый неплохой. Я не скажу, что у тебя всё отрицательное?! Не скажу! Но нельзя жить только по настроению. Я увлечения не отбираю, не запрещаю. Мало ли кто чем занимается. Но надо семью не забывать. Вспомни, как ты уходил на выходные, мол, меня не троньте, я поехал писать, а вы как хотите тут и живите! А деньги не отдавал? Эти столовые? Мол, вы как хотите, а я и в столовой прокормлюсь…
              –– Лена, но ведь и тот парень и другие с квартирами. Они пробивные, а я –– нет. Они хозяева положения. А  кто я, одно недоразумение?! Тебе, выходит, бедной, несчастной, со мной не повезло…
              –– Но мать же тебе говорила?!
              –– Что она говорила? Будь теперь хозяином? Лена, всё равно дом не мой. Я не могу, не такая натура. Как ты говоришь, вот и у меня такая натура –– не могу и всё тут!     Да и брат твой… начнёт выступать, дескать, нашёлся мне тут хозяин!
              –– Между прочим, мать хочет дом продавать.
              –– Да? Почему?
              –– Она говорит, что если с ней что случится, он тебя выгонит из дома. Мать уже советует пробивать квартиру.
              –– Я же тебе то же самое говорил –– выгонит запросто и не вздрогнет!
              Мы молчали, задумчивые, сын игрался с чайниками. Он любил почему-то такими вещами забавляться.
              –– Так что будем делать? –– спросил я, глядя пытливо.
              –– Я не знаю! –– она на меня не смотрела.
              Это её любимый ответ, который всегда меня выводил из себя. Но на этот раз я был вполне спокоен, понимая какой сейчас наступил важный момент.
              –– Тогда что –– развод?
              –– Лена посмотрела на меня невесело, она взглянула на сына, и тут ей ста-ло плохо, её затошнило. Ведь она беременна. Ребёнка сохранять не желает, как никогда не хотела иметь больше детей по состоянию здоровья. Позже она призналась, что ещё, когда жили, она ходила на уколы, думала, что ими убьёт начавший развиваться плод. Но это ничего не дало. Я был возмущён её при-знанием. Незадолго перед моим уходом она мне сказала о своей беременности. Но я отнёсся к этому по-глупому, я ей просто ничего не ответил, потому что знал, в этом  она обвинит меня… Так оно и случилось. Хотя её признание я воспринял ещё в тот раз неудовлетворительно. Хочет ребёнком к себе накрепко привязать? А моим ли? Да, как это ни подло, а такое сомнение шевельнулось в душе. Разве она поздно с работы не приходила? Сколько раз! А её скрытность, её лживость, не причина ли её мести за моё недостойное поведение. Когда я от неё уходил, мне было всё равно, если она даже увлечётся кем-нибудь от отчаяния. И сейчас в душе шевелилась ревность, самое прегладкое чувство, которое убивает любовь.
              Итак, до этого раза, ею было сделано четыре аборта. Оставлять она не стала бы и на этот раз. Ну сказал бы я: «Оставляй, вырастим и Ромки будет житься веселей после нас». Но она бы меня ни за что не послушала, несмотря на то, что отлично знала, как она вредит себе. Помню её упрёки, что я её не берегу. Да, да, я тоже виноват! Сколько у нас было на эту тему разговоров! Иметь второго ребёнка она согласилась бы при условии, если бы была своя квартира. Между прочим, многие семьи только из-за этого воздерживаются иметь больше детей. Врачи ей сказали, что оставлять ребёнка рискованно, потому что она делала уколы и может из-за этого родиться неполноценный ребёнок или калека.
             –– Я ничего не могу сказать! –– ответила она, и на её лице изобразилась мучительная гримаса и оно обезобразилось, искривилось. Её тошнило.
             –– Ну ладно –– время покажет…
             Мы опять молчали, она поднялась и стала перекладывать принесённый закройщиками раскрой на стеллажи со стола. Затем она снова села, подперев рукой подбородок.
             –– Лена, я понимаю твоё тяжёлое положение, мне тебя жалко, но ты скажи, тебе было тоскливо всё это время, сколько мы с тобой в разлуке?
             –– А тебе? –– переспросила она, с трудом улыбаясь.
             –– Да!
             –– А мне нет. У меня есть, кому развлекать, –– ответила она той же мучи-тельной улыбкой, показывая на сына взглядом. Ромка услышал и подошёл:
             –– Что, мама?
             –– Ничего, Ромочка!
             –– А меня одиночество чуть не проглотило. За это время я многое понял. И главное то, что мы с тобой никогда не пытались заговорить о том, как важно иметь рядом близкого человека, которому всё бы доверял все свои смысли и секреты… Мы, конечно, это знали. Но  что глубоко уяснил только в одиноче-стве. Я так это всё прочувствовал, как актёр свою роль, собираясь играть её на сцене.
             –– Да, да, –– повторяла жена тем тоном,  который говорит, что она это тоже пережила. –– А я эти дни, вот хочу по улицам и никого не вижу, как слепая, бук-вально никто не интересует…
             Так мы ещё говорили, признавались в том, что пережили в одиночестве и что ещё предстоит испытать. Перед тем, как мне попрощаться с ней и сыном, я подошёл к ней вплотную и положил на плечо руку.
             –– Можно тебя поцеловать? –– спросил я.
             –– Не нужно, а то я расплачусь!
             Некоторое время я выждал. Но мне хотелось её всё-таки поцеловать. Я видел то, как она была чрезвычайно напряжена. И я повернул её к себе лицом, она спрятала глаза. Ромка где-то в углу гремел чайниками. Я её поцеловал в губы, сперва не смело, но когда наши губы сомкнулись, я лихорадочно  начал целовать её. Она ко мне плотно-плотно прижалась, обхватив мою шею руками, и тоже целовала меня, а потом я увидел на её глазах слёзы; она действительно плакала. Мне казалось, успокаивать её пустым делом. Но я ошибался, хотя я мог только догадываться, отчего она заплакала? Видать, я ещё плохо знаю женскую психологию. На этот счёт я не хотел строить догадки. Я поспешил уй-ти, решив оставить её наедине, мы многое недоговорили. Так как я спешил на свой автобус, если бы я застал Катю без мужа, чтобы было? Состоялся бы этот разговор с женой? Ведь Катя тоже сомневалась насчёт своего беспутного мужа.
              Вторник, 20 ноября 1979 года
              Погода сырая и пасмурная. Ветер, кажется, утих. Дороги скользкие. Засекает мжичка и холодит руки и лицо.
              Сегодня Кате не звонил. После работы отвёл сына к жене домой, так как она была на фабричном собрании. Тёщи во дворе не было. Я его оставил на попечение Наташи, жены моего шурина Валерки Коваля. Он развёлся со своей первой женой Галиной и сошёлся с этой толстушкой, которая моложе его лет на десять и будто бы из-за того, что её матушка обещала купить ему машину. Но обещание три года ждут и ещё подождут. Он не работает, но куда-то ходит по-чти каждый день. А сейчас, сколько здесь не живу, ничего этого не знаю. Помню лишь, как мне говорила сестра Любаша, как Наташка меня хвалила, а Ленку хулила за её холодный и жёсткий нрав.
              Ромка не хотел, чтобы я уходил, но я ему сказал, что поеду к матери на ра-боту и тогда он успокоился.
              И опять состоялись тяжёлые вчерашние переговоры. Кажется, дело идёт, говоря фигурально, к миру и сотрудничеству! Из-за этого я не пошёл на занятия в университет. Когда жизнь не складывается, какой может быть университет…
Сегодняшний разговор я не буду передавать диалогом. Основное, что было сказано вчера, уже известно, хотя я записал его не весь. Откровенно говоря, я даже начал привыкать к одиночеству. Но без женщины, её любви, жить невозможно и как я выясняю, ей тоже.
              Зато рядом с матерью мне душевно хорошо. Мы говорим много обо всём понемногу. Если бы у меня была жена душевная, как мать, как бы я был счастлив, с кем бы я мог говорить по душам, с кем поговорил бы, и стало бы тотчас легче на душе. Замечательно, когда в лице матери видишь настоящего  друга. Но моя жена не такая, хотя с ней нахожу другое утешение  –– это в любви, что и произошло между нами на неудобном ложе. А ведь правда состоит не в том, какой я подлый приспособленец, а в том, если бы с Катей произошло бы это, что и с женой, то я бы с ней не переспал бы. Вот в чём горькая правда…
              Когда приехал домой, я сразу лёг спать, очень уж сильно устал за послед-ние дни.
              Среда, 21 ноября 1979 года
              Сегодня слегка спускался дождик. И, наверно, после стало теплее.
После работы с сыном через дорогу, аллею, посреди проспекта Ермака, и ещё через вторую проезжую часть и в ателье «Силуэт».
              До приезда к жене, звонил в столовую с посёлка Октябрьского Кате. Но её не было на работе. Где же? И приходит догадка: не избил ли её в тот день муж Сергей, когда я приезжал к ней? Домой я не стал заходить, мне её надо обяза-тельно увидеть…
             С Леной вопрос о примирении остался нерешённым. Мы сегодня почти не касались его. У неё одна забота: как избавиться от плода. Она мне сказала такую новость. Оказывается, Наталья наговорила тёще о том, вроде бы вчера я приходил мириться. И попросил её и Валерку, чтобы они переговорили с Леной насчёт того, что она вроде бы не хочет, чтобы мы сошлись. Какая, однако, фантазёрка и врунья! А мне она говорила, что они с Валеркой разговаривали с Леной, почему мы не живём, что мы просто валяем дурака, и лучше бы сходи-лись без всяких раздумий. Я спросил у Лены: был ли у них такой разговор? И как, оказалось, ни о чём подобном они не говорили, непонятно, зачем Наталье было так складно врать? Может, она хотела из добрых побуждений расположить меня к откровенному общению и что-то,таким образом, у меня выпытать? Из этого я вывел, что эта женщина обыкновенная выдумщица. К явному злу она не склонна и у неё не было и мысли, чтобы мы с Леной разошлись. А тогда почему у тёщи появились опасения на тот счёт, будто бы Валерка может вы-гнать Лену из дому. Но этого не произойдёт при жизни матери…
              Четверг, 22 ноября 1979 года
              Изменений в погоде пока нет никаких.
Сегодня я привёз сына к жене на работу и, побыв с ними немного, поговорили о чём, собственно, нечего писать, и я уехал домой…
Кате не звонил. Я о ней не вспоминал.
              В последние дни приболела мать. Это меня тревожит превыше всего. У неё недомогание, крадётся, наверно, простуда, советовал принимать витамины «Декамевид». И обещал ей привезти.
Вечером ничего не делала. Лёг на диван и смотрел телевизор и не заметил, как заснул.
             Пятница, 23 ноября 1979 года
             Сегодня подул северный ветер. Что-то принесёт он с собой? А пока также хмуро. Я уже привык к сельской жизни, а всё равно в город тянет. К тому, где вырос, нечего привыкать. Просто на время отвыкаешь. Постоянно в городе я живу с марта 1975 года. Но были ещё два момента, когда стоял на квартире, о чём в дневниках в своём месте написано.
              Сегодня спорил с одной женщиной из ателье о жизни, а точнее, о деньгах, о том, как и кто,  зарабатывает: кто своим трудом добывает, а кто их достаёт лёг-ким способом. И при этом бескорыстная общественная активность присуща только людям с совестью. Мы также говорили о счастье, о любви… Она при-знала себя побеждённой. Обо мне она сказала: «С тобой спорить трудно, ты шпаришь, как по книге. Я знаю, как это бывает в жизни, а  ты –– по книгам.
              Мы долго спорили. Можно было бы записать наш диалог, который я хорошо запомнил. Но тема, на которую мы вели спор, мной уже не раз в дневнике поднималась. Я писал о мещанстве, хапугах, ловкачах, ворах, мздоимцах, частных предпринимателях и поэтому, если я вновь повторю то, что для меня  стало избытым, в данном случае я считаю, эта запись будет как бы лишняя. И она потеряла живой интерес. Только одно скажу: я убедился, что нужно людям, чего они хотят и к чему стремятся, как понимают смысл жизни и мне большего пока не надо. Последнее в своём большинстве они понимают как стремление к благам и потреблению их. Я убедился, что никогда не переведутся любители легко наживаться, не прилагая к этому труда. Впрочем, в этом вопросе я никогда не переубеждался.
             Со вчерашнего дня наблюдаю за собой странную нервозность, иногда очень сильно раздражаюсь. Особенно это происходило сегодня, когда спорил с той самой женщиной из восьмого ателье посёлка Донского Любовью Анохиной. Это имя я назвал в дневнике в первый раз.
             Об этом хочется писать крупными буквами: люди, берегите друг друга! Ко всем относитесь бережно, уважительно, как можно меньше злобы, зависти, будьте взаимно внимательны и т.д.
             Почему люди не хотят ко всем быть взаимодобрыми? Почему многие проникнуты пессимизмом? Мне скажут: как ты наивен, да потому, что кругом нет справедливости. А может, действительно это так? Хорошо только может быть в кино, в книге, там над злом торжествует справедливое возмездие, тогда как в жизни ты никому не нужен, забота партии о человеке труда мнимая. На пред-приятиях требуют исключительно только выполнение плана и не поинтересуются, а как живёт труженик, всё ли у него есть. Увы! У нас  привыкли рассуждать так: если развитый социализм, то человек обеспечен жильём, курортной путёвкой, дети определены в детсад и т. д. Но все ли имеют квартиры? Далеко не все! Многие ютятся в бараках и общежитиях. А такие, как я, вообще ничего не имеют и начальник не спросит, как и где ты живёшь? Ему нужен план, а ты оставайся со своими проблемами. Если выпишет премию, то это уже хорошо…
            Чувствую, как во мне заговорил мой новый герой ещё не написанного рас-сказа, а  может даже и производственного романа. Ведь таким языком как «ша-баш», «план», «премия», «это только в кино да в книгах всё хорошо», я не изъясняюсь. Подобные разговоры я не раз слышал и сколько упрёков, осуждений я слышал в адрес администраций. И много они и справедливо прозвучали на верной народной ноте.
            Я вижу причины недовольства некоторой части рабочих. Но в нашей лите-ратуре это недовольство не приветствуется. Там есть конфликт, но он успешно преодолевается, там положительными примерами воспитывают сознательность, там и такие отрицательные явления, как спекуляция, приписки, очковтирательство, взяточничество изживаются борьбой положительных героев. Но в жизни они благополучно продолжают существовать.
            Сегодня также привёл сына к ней и вскоре уехал домой. Жена невесёлая. Ей предстоит идти в больницу… Впереди для нас ничего неизвестно. Я не знаю, что мы будем с ней делать? О Кате я перестал уже думать совсем, на проспекте в эти дни не появляюсь. А что болтаться, всё ясно, там одно и то же бродит тщеславие, амбиция, мысли о карьере, расчёте, сделке и т.д. и т.п.
             С работы еду домой. Нельзя сказать, что я живу сейчас неопределённо. Я работаю, встречаюсь с коллегами, общаюсь со швеями, молодыми портнихами, много говорим, что доказывает упомянутый мною спор вначале…
             Когда шли по улице из садика с сыном Ромкой, я встретил Таню Лазареву. Её я не видел очень давно, даже уже не помню, с какого времени она не ходит на занятия в редакцию. Нежданной встречи оба были рады. Минут пятнадцать говорили, конечно, только о литературе и о собственном творчестве... Она ни-чего не пишет ни стихи, ни рассказы. Хотя как-то признавалась, что хочет себя пробовать серьёзно в прозе. Говорит, что нет стимула к творчеству. Я уже писал о ней и о её стихах, что они у неё, на мой взгляд, прекрасны. Я ей посоветовал ехать в Ростов и там связаться с Еленой Нестеровой. Таня её знает, видела и ей показывала свои стихи. Нестерова отнеслась с симпатией к её стихам. И я не знаю, почему она боится? Ведь надо бороться за себя и добиваться признания, чтобы на неё серьёзно обратили внимание. Ведь Таня способная. Если бы сын не тянул меня за руку, то мы бы, наверно, ещё долго разговаривали, всё-таки нам есть о чём общаться. Да и давно не виделись. Она обещала прийти на следующее занятие, которое состоится в следующий четверг. Оказывается, её давно не было потому, что она была в отпуске и куда-то уезжала отдыхать. А потом работала, и времени не было оторваться от дела.
             Тем не менее, я чувствую, она умышленно не хочет посещать литобъединение. Я сказал ей, что на последнем было скучно, и она обрадовано сказала, что как хорошо, что не пошла. А ведь чтобы было не скучно, зависит исключи-тельно ото всех участников. Я ей также сообщил, что недавно в городской газе-те были напечатаны детские стихи Ивана Донника. Тане они не понравились, несмотря на то, что они даже детские. У Донника в поэзии есть постоянная раз и навсегда какая-то идеологическая заданность. Нет таких стихов, о чём бы переживала душа, они не трогают струны души. Пожалуй, я увлёкся…
             Достал повесть А. Солженицына «Один день Ивана Денисовича». Как бы он ни писал, но я почему-то его не могу терпеть. Повесть читаю бегло, не углубляюсь в содержание. Он показывает жизнь одного дня Шухова И.Д. в лагере, какие выпали трудности на его долю. Честное слово, иногда я сочувствовал герою за его душевные муки, а иногда –– нет, озлоблялся. Я нахожу, что за повестью стоит ярая злоба не только на свою судьбу автора, но и явное желание показать все недостатки в обществе… Действительно, у нас не всё благополучно… Хотя я ничего больше о ней не скажу. Это не за чем…
             Вечером был у брата Николая. Видел Петра К.
Завтра у нас рабочая суббота.
             Ещё есть время почитать «Милого друга». Очень нравится мне этот роман, который касается вечных вопросов жизни и смерти Я его читаю этак не спеша. А торопиться, тем не менее, надо, так как я не люблю и не могу долго держать чужие книги.
             Суббота, 24 ноября 1979 года
             Заметно похолодало. В городе совершенно высох асфальт. Но всё равно день серый. Дует холодный ветер. На работе, как на работе. в конце дня позвонил жене. Она собиралась уходить домой. я попросил подождать меня, пока я приеду с посёлка Октябрьского. Когда проходил мимом дома Кати, я вспомнил, что сегодня услышал о ней. Муж приходил уговаривать сойтись, как я и думал, но Катя не согласилась. Они жили на квартире, а так как  квартира пустовала, хозяева решили пустить новых квартирантов. Сергей, её муж, перевёз Катину  мебель к себе домой. Других подробностей я пока не слыхал. Катю я не видел с прошлой недели. Сегодня хотел позвонить, но передумал. Интересно знать, думает ли она обо мне? Впрочем, чего гадать, когда я вновь сближаюсь с же-ной. Но мы встречаемся и расстаёмся очень холодно. Ей откровенно не до ме-ня, ведь она в положении… Бедный ещё не родившийся ребёнок и там страда-ет, как в испытательной камере. Разве ей его не жалко, разве она не чувствует каково ему после тех убийственных уколов?
Я не знаю, какие у меня к ней чувства? Сегодня, когда я приехал. Она хоть и ждала меня, но, видать была мне совсем не рада. Я привёз ей яблок и орехов. Она равнодушно приняла их и при этом болезненно кривилась, потому что ей было мучительно дурно. Мы вышли из ателье, и пошли по проспекту Ермака к Вознесенскому кафедральному собору. В понедельник ей ложиться в больницу. Я знаю как она переживает и всегда удивлялся, что она не делится со мной своими мыслями. А порой как хочется откровенно её приласкать, пожалеть и успокоить. Но она обходится без этого. Может быть, нам не хватает интимных бесед? Что у неё на душе, о чём она думает? Мы шагали молча по бульвару и мне от этого было не по себе. Я знаю, что мы живём эмоционально зажато, стесняясь чувствительности. Разве при таком холодном отношении к душам друг друга можно быть счастливым? Между нами давно пролегла непреодолимая пустота. Может, это только сейчас так? Хотя разве мы живём эмоционально насыщенной жизнью? Трудно начинать всё сначала. Выходит, мы эмоционально-ущербные люди… И этого барьера нам никогда не преодолеть…
             Возле собора мы сели на четвёртый номер автобуса и поехали. Я ей сказал, что сойду возле гостиницы «Южная». Она молча кивнула. И я вышел из автобуса и почему-то не хотел смотреть на неё, потому что её лицо было мрачное и мне было бы неловко встретиться с её отсутствующим взглядом, в котором отражались предстоящие муки в больнице.
             В эту минуту к тому же я помнил о её упрёке, что я не берёг её, что не забо-тился о её здоровье. И вспомнив это, я испытывал глубокое чувство вины пе-ред ней. И даже в последний момент я сам невольно не ожидал, как осторожно, как вор, посмотрел на неё. Она сидела возле окна. Конечно, мой взгляд был послан ей на прощанье, и она уловила его и слабо кивнула, мол, ступай, ты всё равно ничем не поможешь унять мои страдания, я как-нибудь сама поборюсь со страхом.
Я знал, как на подобные вещи она смотрела строго рационально… После того, как её автобус тронулся и покатил дальше, я пошагал своей дорогой и испытывал свободу. И понимал, что такое чувство освобождения присуще только индивидуалистам, каким я, наверно, и являлся.
             А дома я приходил к поразившим меня размышлениям: вот пока дивы роди-тели. Они о нас заботятся. Я прихожу с работы, обед сготовлен; в доме тепло, чисто и уютно; мать занимается небольшим хозяйством на дворе, она содержит корову, кур, уток.  Ей этим хочется заниматься не потому, что ей это нравится, просто она привыкла к такому образу существования, без чего не мыслит своей жизни. А я никогда не привыкну, потому что к хозяйству у меня не лежит душа, не потому, что я к нему не приучился, просто у меня своё «литературное хозяйство», без которого для меня нет иного смысла жизни. А ведь в селе не проживёшь без своего надворного хозяйство, да и кормиться надо. Что же я тогда буду делать, когда останусь один? Конечно, как хочется думать, что я обязательно как-нибудь приловчусь к сельской жизни. Может, я так рассуждаю потому, что ещё не приходилось, как следует, жить одному. Ведь в столовую каждый день не находишься за сто сорок рублей месячного оклада и плюс премиальными. Надо думать о будущем. Пять лет я прожил женатым и серьёзно, как сейчас, мне не приходилось об этом задумываться.
             Конечно, ужасна мысль о том, что рано или поздно не станет родителей. Ведь когда они с тобой, тебе кажется, что они стоят перед тобой, и на них ты полностью надеешься и полагаешь, что так будет всегда…
             Вечером мы с сестрой Любашей смотрели по телевизору «Анну Каренину». Во время фильма я отвлекался  от событий на экране и сравнивал переживания Анны и переживания жены Елены. Я сравнивал её поведение… Так же думал в этом отношении и о себе. Роман Льва Толстого мне нравится больше фильма. Хотя превосходно играет Анну Татьяна Самойлова, а Вронского –– Лановой…
              Воскресенье, 25 ноября 1979 года
              Вчера, как всегда, лёг спать поздно. А сегодня пробудился в одиннадцатом часу утра. И не медля, принялся стирать своё бельё. Я уже привык всё делать сам.
              Погода на дворе серая, сырая, воздух мутен, как при тумане. Сегодня я буду дома, надо во что бы то ни стало дочитать роман «Милый друг». Я торопливо, как всегда делаю эту запись, и спешу высказать некоторые выводы относи-тельно жизни, то есть, касаясь только жены и мужа. Я пришёл к убеждению, что цветы надо уметь дарить женщинам не только в знак любви, но и своего по-ступка. Пусть женщина чем-то не нравится, а ты всё равно приноси ей цветы… Нужно прививать тонкие манеры своему поведению. По-моему, надо всегда оставаться самим собой, а дурные выходки, даже при женщине склонной к лёг-кому поведению, нет необходимости выставлять напоказ. Всё надо делать предусмотрительно, думая наперёд, чем твоя выходка может обернуться для близкого человека или пусть это будет даже совсем постороннее лицо.
             Кстати, постороннее лицо, которое не знает твоих дурных черт, может счесать твою выходку в дурную сторону, вообще, как о человеке.
             К своей жене я много-много раз был несправедлив. Действительно, надо уметь скрывать своё дурное настроение. В таких случаях ты научишься сдерживать себя в более резких случаях. И жена сто раз права, когда говорит обо мне, что я живу по настроению. Я буду себя перевоспитывать, что делать всегда не поздно и что всегда надо бы делать постоянно и вовремя. Но об этом я часто забываю. Жена моя по натуре очень деликатная, выдержанная женщина. Иногда я её не понимал. кате много не хватает того, чем может похвастаться жена, то есть культуры и лоска.   Если бы  лена была одинаково деликатна и проста, то совсем я бы смотрел на неё, как на идеальную женщину. С виду она вроде бы и простая, но это только видимость мнимой простоты. А на самом деле она чрезмерно гордая, заносчивая с «ты» переходит на сухое «вы» в тех случаях, если чем-то недовольна. Тогда и тон звучал официальный, сухой, без эмоциональной окрашенности. Эта её особенность меня всегда раздражала...
             Браво! Роман «Милый друг» прочитан. Великолепная вещь! Эта книга самая лучшая у Мопассана. Сейчас уже ровно полночь. Я же «Милого друга»  прочитал значительно раньше того времени, как пишу эту запись. На дворе тёмная, туманная, сырая ноябрьская ночь. Слышно даже как с деревьев с воз-душным шумом срываются капли. Я ложусь спать. День прошёл блестяще. Я выполнил кучу дел. Устроил себе баню, дочитал роман с великим наслаждением и теперь ложусь спать с исполненным долгом. Настроение хорошее, не-смотря  на то, что погода скверная: мокрая земля блестит под жёлтым облаком фонаря на столбе.
             Мне кажется последние записи, особенно с начала этого месяца. могут  по-служить материалом к моему задуманному роману. Нет, скорее всего, к пове-сти. Хотя я не полностью уверен, что могу их использовать.
Ухожу спать в свой угол и не сразу засыпаю, и начинается бессонница?..
             Понедельник, 26 ноября 1979 года
             Опять резко похолодало. Туман разошёлся. Ветер обсушил землю.
Опять наступила рабочая неделя…
             От Катиной своячки по мужу я услышал поразившую меня весть. Вроде бы Сергей перешёл жить к ней и перевёз всю ей мебель, которая оставалась на снимаемой ими квартире… Если это правда, хотя оснований для сомнений не могло быть. О Кате я стал того мнения, что она хорошенькая пустозвонка. Я помню её слова: «У меня нет теперь мужа». Я буду рад за неё, если жизнь у неё наладится и станет, говоря фигурально, на счастливые рельсы. Но я почему-то в это упорно не верю. Сергей, хотя и красивый мужчина, но он совсем не тот человек, который бы мог здраво мыслить. Его портрет такой: среднего роста, не худой и не полный, даже подтянут, с модной стрижкой тёмно-русых волос, с сосредоточенным сухощавым лицом и грустными глазами. На нём было серое демисезонное пальто. О таких говорят: романтик, гуляка и мот. Да, мне его стало жалко. К сожалению, Катя не с волевым характером. Может, она правда боится его смертельных угроз? Но она мне также рассказывала, как он унизительно  ползал у её ног после того, как он сильно её избил. Отец Кати даже хотел заявить в милицию. Но  она  в страхе его удержала от этого шага. Выходит, жалость её губит; она всегда жалеет мужа, который после очередного скандала приходит с натуральными слезами просить у неё прощения. И это так всегда происходило за четыре года их жизни. Любопытно, страсть интересно взглянуть на сцену примирения, его клятв, обещаний больше не пить…
            Сейчас уже полночь. Слышу, как отчаянно деревьями шумит ветер, на ули-це холодно, предчувствие наступления первого за позднюю осень серьёзного мороза.
            Вечером читал новеллы Мопассана и я, кажется, понимаю всё яснее, что писать надо так, как это происходит в жизни, то есть всё протекает естественно, не наигранно. Кроме рассуждений автора, в произведении должны присутствовать детали, которые разъясняли бы основную мысль. И совокупность таких деталей и составляет в целом завершённое произведение. Если раньше я из-ливал свою душу, не зная меры, поскольку не знал, что далеко не все излияния чувств есть  умение таланта выражать на бумаге чувства. А что же тогда долж-но считать художественным постижением действительности, разве только по-средством мысли и идеи, то есть полное, а не частичное воплощение конкрет-ного замысла от «А» до «Я»? У Мопассана очень многому можно и нужно по-учиться, прежде всего, ясности языка, краткости и т.д.
            Верно, воплощённая идея придаёт содержанию точную форму и стиль вы-разить её. А без постоянного поиска не будет сопутствовать удача. Я прихожу к новым вехам понимания построения образа или системы образов, и начинаю пока ещё только чуть-чуть правильно мыслить. Теперь мне некогда писать, поскольку нет времени, так как уже поздно, а завтра на работу.
            Надо бы не забыть те чувства, которые я сегодня наблюдал за собой при посещении больницы. Я ходил проведать жену и узнать результат операции. Кроме того, что я волновался, я пока промолчу… А когда придёт время написания рассказа, тогда в нём всё и выражу.
            Последние дни я не думал о своём творчестве. И вот сейчас подумал: как я живу? Кажется, обыкновенно и обыденными заботами и делами. Но со мной что-то происходит необычное, и я не отчётливо не пойму, что же именно? Сегодня думал о том, как мне стали ясными мои ошибки прошлых лет и в творче-стве, и в жизни. Роман «Милый друг» также немного повлиял на мой образ мыслей и на манеры держаться. Хотя этого влияния хватит ненадолго. Вместо него во мне укрепится лишь его идейное понимание. Быть может, некоторые кто его читал, восхищались изворотливостью Дюруа? Но я нисколько! Меркантильный типичный подонок. Когда я его читал, то мне вспоминались романы Бальзака. «Милый друг» поражает своей художественной объективностью, интересным ходом событий, разоблачающие корыстные устремления представителей буржуазного мира. Описание обстановки, пейзажа меня поразили. Мопассан на изображение этого большой  мастер слова. Его языком, хотя и пере-водным, поражаешься и думаешь, что и оригинал такой же богатый своими  цветимыми и звуковыми оттенками.
              Вторник, 27 ноября 1979 года
              Сегодня было ясное утро. Кажется, распогодилось надолго. На работу я не попал. Когда я встал, то обнаружил, что из носа пошла кровь. Меня это обстоятельство сильно обеспокоило. Появилась слабость, я боялся даже выйти за двор. Пришлось раздеться и лечь в постель. Наш врач, Тамара Фёдоровна, сейчас принимает почему-то только вечером, а с утра она бывает в хуторе Большой Мишкин. Там, оказывается, некому работать. Я заснул и проснулся в три часа дня. Недавно  пришёл из медпункта. Смерил там артериальное дав-ление, которое, чего я не ожидал, даже было пониженное. Но вроде бы чув-ствовал себя нормально. К своему недугу я привык и уже так не переживаю, как это было в первые месяцы с весны этого года.
            Но сегодня у фельдшера Тамары Фёдоровны взял справку для доказательства того, почему я сегодня не был на работе.
            К вечеру небо опять стало пасмурное. Дует, хотя и холодный, но умеренный ветер. Грязи пока нет. Дороги хорошо укатаны, и они блестят, как асфальт.
            Сейчас испытываю ностальгическое настроение. Тоска изводит душу, в голове звучит  музыка  песни «Подберу музыку», которую поёт Як Йола. Это состояние нельзя объяснить словами, таких слов просто нет. О повести «Воровка» я подумал так, что эта вещь у меня самая ничтожная своим нерешительным героем. Хотя меня никак не удовлетворяет всё мной написанное. И я думаю о своей заветной мечте написать изумительную вещь. Но беспомощность меня выводит из себя. Неужели я не способен написать хорошее произведение, чтобы оно было совершенным, и я бы тогда остался им вполне довольным и больше бы никогда после него не взялся за перо?!
Опять время подходит к полночи. Читал новеллы Мопассана. На улице сно-ва потемнело, идёт мелкий-мелкий, как пыль, дождик. Под нашим фонарём всё блестит: и деревья, и край дороги, и земля, и крыши домов, и забор.
Что такое жизнь? Это пьянство отца, огорчения матери по этому поводу, это моя тоска по близкому мне и дорогому идеалу воспоминаний о мечте, о един-ственной любви? Жизнь неумолима, не уловимы наши желания и капризные прихоти, они непостоянны. Я не знаю, что мне надо от жизни, потому я и боюсь над её вечной разгадкой.
             Мне кажется, что нынешняя осень длится большего положенного срока. По-чти весь месяц стоит тёплая погода.
            Сегодня сравнялся месяц, как я ушёл от жены. И не знаю, сойдёмся ли мы когда вновь? Её семейные планы не сбились, мои –– тоже. И, наверно, никогда не сбудутся…
             Как горько смотреть на старение не только близких людей… Горько сознавать то, что ничего не вернёшь, из того, что  в жизни всё даётся одни раз, что не вернёшь ни детства, ни юности и вот скоро уйдёт молодость и после всего это-го, кажется, в жизни ничего не было.
             Почему я не хочу, чтобы рядом был отец? Я пишу, а он ходит по комнате после похмелья и бурчит, что я жгу свет. Этим он меня раздражает. Всё-таки здравая мысль побеждает желчность. Пусть ходит отец, какой бы он ни был и кошка трётся о ногу, и пусть свет горит, пусть даже жужжит не уснувшая на зиму муха. Пусть всё будет и как в песне поётся: «Пусть всегда буду я!» Потому что всё в жизни происходит один раз.
             Среда, 28 ноября 1979 года
             Сегодня я пошёл на работу. Утром над полями и степью кружат стаями вороны, как вестники худого. Небо серое и неподвижное, было не холодно и не тепло, и не осень, и не зима. После работы увидел жену. Мы почти не разговаривали. Я только спросил, как она себя чувствует, как сын? Она ответила, что ничего, у Ромы всё хорошо. Видя, что не могу с ней идти, я скоро ушёл по своим делам…
             По пути завернул в редакцию городской газеты. В кабинете увидел на при-вычном месте за двумя вместе сдвинутыми столами Игоря Викторовича Власова. За вторым обычно сидит В.В. Старцев. Но сегодня его не было. 
            Власов, увидев меня, сразу сказал, что прочитал мой рассказ «Собака Гал-ка»
             –– Это вас лучший рассказ, –– похвалил он. –– Неплохо написан, и люди хорошо показаны, и собака, и отец, правда, стиль немного коряв, вам надо ра-ботать над ним старательно. Есть хорошо не мотивированные поступки собаки и отца,     –– как бы он не хвалил, всё-таки в последних замечаниях Власов прав.
             Его сообщение о рассказе меня, конечно, отчасти обрадовало, отчасти огорчило, что не совсем верно он понял идею рассказа.
             Вечером дома по телевизору смотрел третью серию фильм «Подпольный обком сражается».
             На сегодня писать больше нечего.
             Четверг, 29 ноября 1979 года
             После работы зашёл в «Силуэт». Сегодня жена держалась вообще холод-но, еле взглянула на меня. Мне казалось, что она не хочет меня видеть. Конечно, ещё вчера я справлялся о её здоровье. Она и сегодня говорила, что всё хорошо. Ну слава богу. Сегодня я у неё  задержался…
             Ни о ком больше так не думаю, как только о своей семье. С Катей, наверно, всё кончено. Я её давно не видел. И, наверное, это к лучшему.
С Леной мы шли с сыном и молчали и очень безразлично расстались, даже не попрощались. Что-то у нас идёт не так. Имеется какая-то причина её не странному, а отчуждённому поведению… Я только могу догадываться. Если весь месяц у меня были отношения с молодыми женщинами, могло ли у ней быть то же самое? Вот и аборт она сделала вряд ли от меня. А тот, с кем она согрешила, не принял её «подарок»? Не потому ли она вся такая чужая? Выходит, недаром написан рассказ «Тайна женщины»? Куда могут завести такие догадки? Но в этом и кроется вся загадка жизни и отношений мужчины и женщины.
              Мне надо было идти на литобъединение, а настроения не было. Я зашёл в редакцию, чтобы забрать рассказ. Но Власов его не нашёл. Потом он сказал, что дал его прочитать В.В. Старцеву –– редактору многотиражной газеты НЭВЗа «Вперёд». Тогда я сказал Власову, что зайду в понедельник и что на занятии присутствовать не могу. Власов меня отпустил. Вот, оказывается, я не могу держать слово. Я как-то писал, что больше не буду давать читать свои рассказы работникам редакции…
              Когда я вышел на улицу и пошёл по тротуару, освещённому яркими разно-цветными рекламами и неоновыми фонарями на столбах по проспекту, я по-смотрел на серое небо, оно мне показалось мягким, как бархат, которое так бережно натянулось и нежно оттенялось тёмным ласковым бархатом. И разостлалось огнями проспекта, и чётко отображались линии архитектуры и конфи-гурации домов. Я чувствовал особую уютность этого вечера и понимал значение света и тени в нашей жизни…
              Чтобы отвлечься от грустных мыслей, мне ходил без конца по проспекту и вникал в смысл каждого дома, каждого строения и всматривался в лица прохожих девушек и женщин и отгадывал, какой бы тип мне подошёл? Как хорошо, что человек что-то чувствует и хорошо, когда сознаёт то, что живёт не зря. Но так жить и поступать лично для меня не позволяют обстоятельства. Из-за от-сутствия своего жилья, рушатся семьи. А государство это нисколько не волнует.
               Пятница, 30 ноября 1979 года
               Вот и пролетел ноябрь. Дует немилосердно ветер. Небо беспрерывно меняет покров… Немного холодно. После работы зашёл к жене и когда узнал, что сын сегодня не в садике, я пригласил её в кино. На улице шёл снег, ещё не-сильный. Мы пошли в «Победу» на американскую кинокомедию «Забавные приключения Дина и Джейсы». Посмеялись от души, развеяли, согнали со сво-их лиц сумрачную задумчивость.
              После киносеанса мы обнаружили, что на улице лежит слой мокрого снега, но снег всё валил и валил крученный, хлёсткий на ветру и бил хлопьями по щекам и холодил их. Моя чёрная шуба побелела враз. Представляю, что тво-рилось в степи, наверно, там кружил столбом снежный ураган. Такая погода меня почему-то развлекает, и я как полоумный веселюсь.
              А на остановке я сказал Лене, что поеду с ней. Я полагал, что этим её обрадую и узнаю заодно, не причина ли её холодности и равнодушие наше с ней неопределённое положение?
              –– Ты не возражаешь? –– спросил я.
              –– В качестве кого ты поедешь? Гостя?
              –– Может быть…
              Конечно, у нас был разговор о том, будем ли мы мириться? Я выразил пол-ное желание вновь сойтись, хорошо понимая, что наши враждебные прежние отношения возобновятся. Хотя в душе жила надежда о том, что месяц разлуки для нас не прошёл даром; мы  учли свои ошибки и больше не будем их повторять.
              Когда приехали, тёща как будто ждала моё появление и заранее заготовила фразу:
             –– Что, снег пошёл, надоело по степи ходить?
             –– Нисколько, –– тотчас ответил я.
             –– Тогда зачем пришёл? –– грубо спросила она, с холодным блеском карих глаз.
             –– В гости, проведать сына.
             –– И надолго так?
             –– Посмотрим…
             –– А что смотреть?
             Я промолчал, а тёща, сутуля спину, ушла в кухню, пристроенную к дому с покатой крышей.
Этот диалог на меня подействовал удручающе. Я хотел развернуться и уйти и больше тут не появляться.
              Мы остались с Леной и выясняли окончательно наши отношения. Я говорил ей, что без литературы не смогу полноценно жить, ведь жена не хотела, чтобы я продолжал свои занятия. Хотя она выражала надежду на то, что полностью не отбирает у меня моё увлечение, но чтобы не забывал о семье.
              –– Но только будет от этого польза?
              –– Ведь заниматься литературным творчеством как хобби не увлекаются. Для того, чтобы добиться успеха, необходимо заниматься неустанно. Это такой же труд, как и всякий другой. Главное необходимо терпение, –– разъяснял я, пытаясь её убедить. Хотя я проговаривал надоевшие фразы, которые уже набили оскомину.
              –– А ты уверен в этом?
              –– Могу сказать –– уверен!
              Мы так обменивались фразами долго и опять вспоминали то, как мы жили в полном охлаждении и безразличии. Лена опасается, что всё останется по-старому: я ей предложил условие, что буду один день ездить к матери писать. Но с моими планами она не согласилась.
              –– Ты опять забудешь о семье.
              Я думал в это время о нелёгкой и невидной доле литератора. У него всегда одни препятствия на пути. Но легче тогда, когда есть надёжный помощник –– жена.
              –– Лена, я понимаю тебя, ты, конечно, хотела бы помогать мне, но у тебя из этого ничего не получается.
              –– Я с тобой согласна. Ты знаешь, что от тебя требуется делать, а я не знаю. Если бы я вращалась в твоих кругах, то это совсем было бы другое дело.
Неужели я  это запрещал ей? Да если бы она захотела сама! А у неё нет постоянного интереса к литературе, потому что её стихия –– выкройки и лекала. В свою работу она погружается самозабвенно. Это подтверждает истину, что каждому необходимо своё. И это тот закон, который говорит, у каждого свои склонности и потребности ума и души.
              Прожитый месяц в одиночестве мне показал, что без семьи жить человеку трудно и об этом я ей признавался прямо. Я высказывал желание быть сво-бодным и ни от кого не зависимым, она не соглашалась со мной и я приходил к вывод, что литература действительно создаётся в одиночестве Понятно ли ей то,  что без личного благополучия мне работается менее счастливо. У каждого человека должен быть рядом идти рука об руку надёжный дорогой человек, С такими человеком легче бороться с трудностями; он поможет, поддержит, будет вселять уверенность в успех и т. д. В конце концов с таким человеком не чув-ствуешь это странное ощущение одиночества во всей Вселенной. Да, человек должен слышать родной, верный голос жены-друга.
Я ей прямо говорил, что мне нетрудно создать вторую семью, но на этот раз я бы был осмотрительней в выборе подруги. Я бы избрал такого человека, чтобы наши интересы и стремления совпадали.
             –– А что же тебе мешает? –– спросила жена саркастически, не без упрёка.
             –– Это вопрос сложный, –– не тут же заговорил я. –– Иногда мне кажется, что я не могу без тебя, без сына, жить так, как хочется. Иногда ясно вижу, что мы с тобой чужие во всех отношениях. А иногда, не могу представить своей жизни без вас. Когда я думаю о новой семье, мне, кажется, я никогда не сумею привыкнуть ко второй. Мне хотелось ей сказать, что я сверяю действия других женщин и не вижу в них того, что мне нравится в ней.
             –– Видишь, какая разница, –– начала она, выслушав меня. –– А у меня нет гарантии, что мне удастся создать вторую семью. Всё-таки мне обидно то, что я не могу быть тебе полезной…–– призналась она впервые.
             Оставаясь у жены, мне думалось, я делаю непростительную ошибку. Про-сто я опасался повторения того, отчего я в октябре уходил от неё.
Ночью жена спрашивала, прижимаясь ко мне нежным горячим телом.
            –– Ты меня любишь?
            –– Да, –– шептал я не сразу. Мне казалось, действительно, что это так…
            Мы долго не засыпали и говорили о том, что каждый пережил в одиноче-стве. Я не знаю, было ли это возвращение к жене, которая обдумала своё прежнее поведение и больше не станет повторять ошибок. И краем сознания между тем я думал: могла ли она кем-то увлекаться, как делал это я? Но этот сугубо щекотливый вопрос я не пытался ей задавать, опасаясь от неё услышать встречный вопрос о том же.
            Суббота, 1 декабря 1979 года
            Снег, который вчера принёс столько восторгов и радости, что с приходом зимы он вовремя успел упасть, сегодня растаял, и от него остались лишь ред-кие белые пятна на земле и асфальте. На дворе было тепло, небо выглядело пятнистым, где-то оно было чёрное, а где-то серое, а где-то белое и даже во многих местах  открывались голубые пространства На душе ни одного нового чувства, погода пока без изменений.
            Я проснулся с мыслью, о доме матери. Она могла волноваться, ведь я не предупредил о том, что могу остаться в городе. Поехал не сразу, сначала помог жене убрать в доме, вычистил пылесосом ковры, помыл полы. Жена пригласи-ла завтракать, на это я ей сказал:
            –– Мне кажется, я совершу наглость.
            –– Ты совершишь в том случае если уйдёшь и не придёшь, ––  рассудила жена.
             За её словами я признал чистую правду. Ей не хотелось, чтобы я уходил, и от этого мне было на душе тяжело. Я уже привык жить у матери, привык к домашней обстановке, а здесь, где когда-то жил и всё уже знал, мне, казалось, чужим и незнакомым. Потом думал, что я делаю? Исправляю ошибку или повторяю?.. И всё-таки мне не хотелось переходить жить к жене. Уезжая к матери, я обещал приехать к жене завтра…
             Дома действительно мать волновалась. Она не думала, что я останусь у жены.
             –– А я уже всё передумала: ну где он, что случилось, не попал ли в больницу?! –– говорила она взволнованно.
             –– Я же тебе говорил, что поддерживал с ней общение на работе, –– успокаивал я мать.
             –– И надолго ты хочешь с ней сойтись? Опять будете не ладить? А я к тебе уже привыкла, жду вечером… –– она грустно улыбнулась.
             –– Я понимаю, мама… Мне самому нелегко возвращаться к старому. По-стараюсь больше не уходить. Хочу верить в лучшее. Надо же решать, как нам дальше быть. И Лена жила неспокойно.
             –– Да, я понимаю, но как-нибудь живите в согласии...
             –– Буду стараться.
             Вечером я приступил писать новую новеллу. Я назвал её пока условно… «Из частной жизни».
             Воскресенье, 2 декабря 1979 года
             Проснулся в десять часов утра, устроил себе баню. Смотрел телевизор. Ничего не читал. Продолжал писать новеллу, но ещё не кончил. Вечером спал два часа.
             Погода пока без изменений. О жене старался не думать. Не знаю, что мне делать. К ней я не хотел ехать только из-за тёщи. Это такой душевный груз, и опять предстоит жить в эмоциональном напряжении. Разве это жизнь!
             Понедельник, 3 декабря 1979 года
             Начались новые сутки. Идёт третий час ночи. Я ещё не сплою, и даже не хочется. Одолевают тяжёлые смутные мысли. Тикает надсадной монотонно-стью будильник. Рядом лежат три книги. Трилогия М. Горького, «Родники Берендея» М.М. Пришвина, «Честь женщины» Эймы Пенинен –– финской писательницы. Недавно прочитал её рассказ «Арена» об убийстве женщины. Затем начал читать Пришвина повесть «Жень-Шень». У Пришвина хочу учиться описанию природы и тонкому её пониманию. Если заговорил о книгах, то надо сказать, что позавчера дочитал повесть В. Распутина «Деньги для Марии». Теперь я прочитал почти все его крупные произведения. Хотя, можно сказать, это обо всех главных его повестях. Это ту что выше назвал, затем прочитанные раньше –– «Последний срок». «Живи и помни», «Прощание с Матёрой».
Мопассана прочитал и уже вернул женщине, у которой брал. Это его новел-лы и роман. Всё-таки пора спать, не так много осталось до утра. И надо идти на работу; на улицах тёмная сырая туманная ночь, что определил по окутанному словно паутиной фонарю. Свет его рассеивался мутно.
             В рабочие дни я встаю в семь часов утра, спешу успеть на автобус. Порой остаюсь без завтрака. Но сегодня мать нажарила картошки и я как следует по-ел.
             Сегодня работал долго в шестом ателье, это в микрорайоне Октябрьском. После работы приехал к жене на работу. Она во вторую смену. Я так и думал, что она обидится за то, что не приехал вчера. Мне было стыдно перед ней. О своих сомнениях я не стал ей объяснять. Но ничего не могу поделать с собой, чтобы держать слово. Меня и тянет к ней и не тянет, а по какой причине, выше уже сказано. Трудно ей объяснить моё психологическое и нравственное состояние.
             Сегодня у меня была маленькая радость. В пятницу я дал прочитать свою повесть «Воровка» Дине Т. Она работает с Леной сменным мастером. Сегодня она вернула мне её и сказала, что мой рассказ ей так понравился, что она им так зачиталась, что переварила мясо на соус.
              Но моя повесть пока остаётся на руках. Я дал её прочитать двоюродной сестре Валентине В. Она наслышана о ней от брата Александра У.. Её также читала жена брата Николая Татьяна. Сегодня она мне сказала, что ей всё по-нравилось. Но странное дело, она не раз повторяла, что ей больше понравилась повесть «Счастливый отпуск»; она  чаще упоминала эту вещь.
              Сегодня новеллу закончил, которую начал писать в субботу.
              Вот уже опять пришла ночь, за окном шумный ветер. На небо вышла блед-ная луна и мимо её бледного лика летят рваные светлые облака.
              За сегодняшний день прочитал два рассказа. Один в «Литературной Рос-сии» «Такой ветер» Николая Коняева молодого писателя. Другой –– Алексея Толстого «Простая душа».
              Я упорно иду в литературу, как никогда верю в себя, в свои силы и возможности.
              Вторник, 4 декабря 1979 года
              Утро свежее. С розовыми полосками на небе –– ясное и светлое.  А в течение дня оно то прояснялось, то вновь его пеленали серые облака.
              Среда, 5 декабря 1979 года
              А сегодня с утра лил до обеда или даже после полудня непрерывный дождь. Хорошо хоть шёл тёплый. Пришлось обуться в резиновые сапоги.
Вечер был тихий и тёплый. Удивительно то, что пока не чувствуется зима.
Нравится мне смотреть на балки и поля с того места, где поднимаешься на бугор с виноградников к кладбищу и смотреть вдаль. Особенно нравится смотреть под вечер, когда сумерки не совсем ещё сгустились, и они висят над балками тенями и в них еле-еле просматриваются очертаниями контуры впадин, бугров, полей. И, кажется, стоит туман, и он никак не может завладеть пространством.
С города небо светится серебряными отблесками…
             И как-то особенно красива степь, красивы покатые или крутые склоны балок в вечерний час. И это обыкновенно в серую погоду, я вижу и чувствую нашу природу. Когда я испытываю привязанность к родным местам, а я не всегда верен своему чувству, если без неё я не вижу ничего, то мне думается не пора ли начать такие вещи, чтобы события происходили в этих краях, моих –– исконно родных, о которых подумывал ещё до армии и особенно в армии,когда чувствовал, что духовно и идейно созрел для воплощения заветного замысла.
              Дома прочитал рассказа Сергея Воронина «Первая любовь». И только потом лёг спать. Нет, у меня было всё по-другому. Она даже ничего не знала и не подозревала... но потом всё прошло, жизнь, так сказать,  излечивает.
              Четверг, 6 декабря 1979 года
              Сегодня дождя не было. После обеда подул сильный ветер и резко похолодало. Начало проясняться. На дорогах и тротуарах асфальт высох, земля на газонах и скверах высохла. К вечеру заморосил дождь, а ветер не унимался. К ночи вышла луна, опять прояснилось, а ветер не утихает. Земля блестит под лунным светом. Так что погоду не поймёшь. И до сих пор не пойму: ушла ли осень? Но и зимы нет, и не чувствуется. Я опять повторился. Иногда вообще перестаю обращать внимание на погоду, тогда я занят жизнью, внимательно всматриваюсь в её течение и хочу  представлять композиционно связанными картинами. И я всё это чувствую, но не всегда  постоянно её осмысливаю.
              Сегодняшний вечер провёл у двоюродной сестры Валентины В. и с её мужем Анатолием В., который мне доводиться троюродным братом. По закономерности судьбы он мой родственник по отцу. Валентина прочитала две мои повести и указала на недостатки, которые она увидела в основном в языке и стиле. Я благодарен ей за это. А так повести произвели впечатление. Затем мы говорили о разном. Я, кажется, слишком заговаривался. Не подумают ли они о том, что я хвастаюсь собой? У меня возникло такое чувство, будто я почувствовал к себе неискреннее отношение. Я просто остался недоволен собой и прочее и прочее…
             Итак, мои повести читало несколько человек и почти все ценят их высоко, несмотря  на то, что видны огрехи…
Буду ещё над ними работать, и тогда увидим, что дальше с ними делать. И хочется писать что-то новое. Я имею в виду крупную вещь, не могу не думать и мечтать о романе. Когда же я начну осуществлять эту благую цель?
              Пятница, 7 декабря 1979 года
              Сегодня ночь была удивительно ясная. Светила большая полная луна; чи-сто-белый сарай при лунном свете казался романтическим, и все предметы хорошо были видны даже на расстоянии. Но ветер не утих и утром. А сейчас уже полдень, и опять пасмурно, холодно и спускается ледяной дождь и капли падают и обжигают щёки, точно свинцовой россыпью дроби.
               Вечером несколько часов провёл с Леной  у неё на работе, а потом, проводив её на автобус, поехал к себе, в Кировку. Вот так мы пока живём. У нас эту неделю не было ни одного серьёзного разговора. Да и что без толку об одном и том же, всё равно хоть спорь, хоть веди разговор по душам ничего не изменится. Жильё к нам с неба не прилетит.
               Сегодня я ей высказал странную мысль о том, что мне кажется, она никогда не была моей женой. Лена удивилась моим словам и горестно посмеивалась. Лена не хозяйка своего положения, как и я своего. Если бы мы уехали два года назад на строительство того же Аттомаша, может быть, там  получили квартиру. Но мы оба преступно бездействуем...
               От автобуса до дома шёл с мыслями о творчестве, о тех темах, которые меня волнуют.
              Читаю «Жень-Шень» М. Пришвина, повесть хорошая, умная. Мне так не писать, но у меня свой путь...
               Суббота, 8 декабря 1979 года
               С главным механиком Геннадием Анатольевичем Лисовцом договорился о том,что я отработаю сегодня, а в понедельник возьму отгул. Сегодня мне надо по-работать в пятом ателье, что на Соцгороде вблизи НЭВЗа. Там в закройном цехе буду менять освещение. А для  нового нужны отверстия, для крепления труб, на которые предстоит прикреплять двухламповые светильники дневного света.
И я почти четыре часа без перерыва пробивал в бетонном перекрытии девять отверстий…
               Погода та же, что и вчера и сегодня утром, дует холодный западный ветер, перегоняет облака, то закроет плотно небо и идёт дождь, то вновь прогонит их и тогда опять ясно. И так на день невесть сколько раз.
После работы ходил по магазинам. Завтра у моего сына Ромки отмечается день рождения. Он родился десятого числа, но этот день выпадает на понедельник. Вот и решили отметить в выходной день. Я хотел купить интересную игрушку, или что-нибудь из вещи. Но выбор настолько скудный, что невольно переволнуешься и подосадуешь за нашу лёгкую промышленность…
              Так я ничего и не купил. И сестра Любаша, которая работает в магазине «Детский мир», не помогла, говорит, что ничего нет интересного даже на складе. Но завтра что-то всё равно надо покупать…
              Вечером дома мылся. Сейчас после бани хорошо, чувствую себя бодрым и свежим. Мать каждый вечер рассказывает интересные истории из своей жизни, я нарочно расспрашиваю её и обдумываю их для своего творчества. Я чувствую, что материалу накопилось достаточно, чтобы когда-нибудь сесть и капитально приняться  за написание непременно романа.
              Да, я кажется, готов к этому «подвигу». И надо спешить, пока в голове всё собрано, а то пройдёт время и к коренным вопросам бытия, которые в моём внимании, я могу остыть. Лучше всего писать, так сказать, по свежему следу. Надо бы записывать истории, рассказанные матерью из своего и семейного прошлого.
Опять на дворе неуютная ночь. Наконец-то сейчас стало подмораживать. Небо чистое, звёздное, ветер не утихает. Чем же это кончится? Когда иду утром на работу, я удивляюсь тому, что в эту зимнюю пору вижу, как по балкам ходит наше стало коров. И это в декабре?! Когда такое было? Такого дива на своей памяти не припомню. Но тогда и зимы были снежные, а сейчас неустойчивые.
              Воскресенье, 9 декабря 1979 года
              Вчера мы с матерью легли спать очень поздно, а вернее сказать, уже сего-дня, так как была уже за полночь.
              Утром мать ушла с внуком Сашей в город на день рождения моего сына Ромки. Когда она уходила, я ещё лежал в постели…
              В город я поехал как раз в обед. Сегодня морозец, но к полудню растаяло, стало грязно. Светило несильное солнце, этак как-то вяло; по небу, затянутому лёгкой пеленой, разбросаны серебристые перистые облака. Пахло свежим студёным воздухом.
              Я купил в универмаге большого бурого медведя из плюша. Мне в этом по-могла Таня Лазарева, которую я встретил в магазине. Мы ходили с ней среди игрушек, и она посоветовала взять медведя. Я очень поблагодарил Таню. Сколько её знаю, она спокойная, рассудительная, вежливая и не скажешь, что она пишет стихи. Если бы я не был женат, возможно, приударил за ней. И догадываюсь о том, что она ко мне в душе очень хорошо расположена. Недаром же и стих подарила, посвящённый, надеюсь, мне. Если у неё какие-то ко мне были чувства, то я не смел этого позволить себе. А как можно назвать мой «роман» с Катей? Любу я не беру в расчёт, с ней я  проводил время, чтобы понять то, что у неё произошло. Можно было использовать в творчестве её историю, но я пока об этом не думал, были и другие встречи с девушками и молодыми женщина-ми. Но не просто найти по себе. Лена же, видно, моя роковая судьба.
              День рождения прошёл обыденно. Саша и Рома игрались, мой медведь ему понравился. Но были ещё дети. Её старшего брата Олега дочка Юля, другие племянники. Разумеется, были и Силиенко Надя и Юра…
              После под вечер, маму и Сашу я проводил на автобус…
              С этого дня я остался жить у жены. Ночью мы о многом говорили, выяснили всё, что нас волновало. Кажется, мы поняли друг друга. Но я не знаю, надолго ли мы сошлись? Не легкомысленно ли я поступаю? Больше месяца мы прожили поврозь. И это время многое прояснило для меня в семейных отношениях. Я об одном жалею, что нет у нас своей квартиры, которая бы облегчила нам строить свою жизнь, и сняла главную проблему –– тогда бы и тёща не влипала бы…
             Пришла такая мысль: 27 октября я решил уйти от жены. Но тогда я думал, что навсегда и верил, что буду строить другую жизнь. Но она не получилась. И думал ли я, что 9 декабря я вновь вернусь к жене и сыну? Значит, недаром история знает такие революции, которые способствовали прогрессу общественного развития… Может, я неудачное привёл сравнение?
Улучшится ли наша жизнь после всего того, что мы в одиночестве пережили, будет зависеть от нас… Тёщу, пока не беру в расчёт…
                Я очень желаю, чтобы всё изменилось в лучшую сторону; и я буду прилаживать к этому всё своё умение в выстраивании добросердечных отношений…
               Понедельник, 10 декабря 1979 года
               Сегодня туман, стоит сырость; морозец ночной к утру, под действием тума-на, расползся, и стало грязно, липко. Я поехал с утра в Кировку.
               Мать была расстроена отцом, и я убедился, насколько она впечатлительна!.. Впрочем, в этом отношении я удался в неё, мои братья не такие, сестра тоже унаследовала материнские черты. Но сестра в городе, я успокаивал мать, как она переживает о своих детях. Всех ей жалко и в то же время она в обиде на моих братьев. Особенно на младшего Николая. Ей кажется, что она никому из нас не нужна. Но зачем она так думает? Не знаю как кому, но для меня мать –– это всё: и друг, и товарищ, и самый родной человек. Вокруг образа матери я много думаю, я хочу написать одну вещь, которая бы раскрывала образ матери во всей сложности; я хочу поведать миру о ней по-своему. Я считаю, что следу-ет переосмыслить всё то, что написано вообще о матерях, только тогда можно создать свою вещь и сказать что-то новое в литературе.
              Да, мать надо беречь и в меру сыновних чувств, стараться ей делать только добро, чтобы она чувствовала постоянную заботу. Разве я ей не помогал управляться по хозяйству, она мне так и говорила, что со мной ей легче жилось. С отцом ей трудно, он её не понимает, а только кричит, если что-то делает, то лишь после того, как она несколько раз его попросит. Хотя бывает, вычищает из сарая навоз, осенью вывозит перегной под вспашку. Конечно, он работает в охране объектов в соседнем хозяйстве посёлка Ключевой. Название его громоздкое –– Опытно-производственное хозяйство виноградарства и виноделия научно-исследовательского института им. Потапова.
              Но я отвлёкся, думая о матери, я не знаю, как начать писать, какую избрать нужную экспозицию, с чего начать завязывать повествование? И я нахожусь уже в длительном поиске верного сюжетно-композиционного хода. И надеюсь, что найду необходимый вариант воплощения идеи и темы о всемерной заботе о матери и её любви к своим детям...
              Когда я вечером уезжал, мне было её жалко, что она остаётся без моей по-мощи, что она порой беззащитна из-за нашего равнодушия и эгоизма и непомерно страдает из-за  этого. Она по-прежнему полна тревог и забот о нас, как в детстве, а мы не всегда это понимаем и принимаем как должное.
              Человек создан для счастья, на её долю выпали трудные годы войны: оккупация, подневольная работа на немцев, потом работа в шахте и побег из неё, потом работа в Кузбассе. Не от этого ли она раньше времени поседела и со-старилась? И она до сих пор не вкусила всех жизненных благ, не была ни разу на курорте. У неё не было по-настоящему дорогих, красивых вещей; она всю жизнь живёт очень просто, одевается по-простому.
              Если бы у меня были деньги… я бы сделал для неё, кажется, всё, что нужно человеку для полноценной жизни. Её без конца беспричинно оскорбляет бранными словами отец, который грубо и дурно воспитан. Бич наших дней –– это невежество большинства людей почти всех сословий. Но ему что-то говорить бесполезно, он не хочет знать, что такое культура общения, вежливость и забота.
              Когда я вышел из дома, я чувствовал, как в душе запряталась грусть, и я её почувствовал, когда мать смотрела мне вслед и говорила то, чтобы я жил хорошо с женой. Я прожил рядом с матерью больше месяца, и за это время она уже ко мне привыкла. Мы почти каждый вечер подолгу говорили о нашей жизни; она рассказывала о нашем детстве как раз те эпизоды, которые я не помню, нам такие беседы доставляли неизъяснимого удовольствия. И теперь, когда я вновь уезжал жить в город, она, естественно, волновалась обо мне и в то же время ей, привыкшей к моей помощи, к нашим беседам, будет скучно без меня. Конечно, без неё мне тоже одиноко даже с женой и сыном. Особенно я это по-нял, когда приехала в город, и находился в комнате один, тогда как жена ещё не пришла с работы и на меня нахлынула грусть. Мне казалось, что все предметы в этой комнате мне не знакомы и чужие. Но я подавлял это странное ностальгическое состояние, и все рефлексные мысли отгонял прочь. Как быстро, однако, привыкаешь к родному дому, в котором не жил каких-то почти шесть лет. И только в нём стоит провести хотя бы одну ночь, и одну из них провести в бессоннице, и тогда о девстве и юности роем нахлынут воспоминания, о чём только не передумаешь,  и  вновь  перемечтаешь под родным потолком своего дома. Я не понимаю и презираю тех людей, которые легко покидают родные места, или того хуже: предают вообще Родину и бегут за границу…
             Вторник, 11 декабря 1979 года
             Сегодня не по-зимнему тепло. Воздух мягкий, слегка дует ветерок, как освежает, а небо облачное и по-разному отсвечивает: то тускло, то ярко поверх пелены блестят солнечные пятна. Асфальт просыхает, земля обветривается и одно непонятно: какое время года на дворе: то ли осень, то ли весна?  А между тем декабрь идёт к середине. Придёт ли зима, и каким будет Новый год?
             …Если я перешёл жить к жене, то надо обо всём думать самому. Теперь хо-зяйственно-экономические вопросы будем решать сами. Эта точка зрения не только наша, но и её матери. Она не будет нам прислуживать. Надо что-то предпринимать в приобретении своей квартиры. Поэтому следует «заболеть» постоянными заботами и привыкать к ним, как бы трудно нам не приходилось…
Сейчас небо большей частью ясное, и появились солнечные лучи. Но облака плывут быстро, обрывками, клочьями, целыми армадами и в них тонут лучи, а небо сереет и как будто беспрерывно куда-то движется.
              Вместо хозяйственных мыслей, я без конца обдумываю свои замыслы. Внутри совершается большая духовная работа, о которой я мало подозреваю. Надо писать цельные новеллы с завязкой, кульминацией и развязкой, чтобы жизнь героев представлялась полней. Материал для новеллы можно брать любой, то есть он всюду, его надо суметь увидеть и литературно решить, то есть художественно…
Среда, 12 декабря 1979 года
              Удивительная погода! Всё также тепло. Сегодня светлое, лёгкое утро. Облака стоят высоко целыми грядами: они разные по окраске: чёрные по небосводу, по зениту серо-белые и слоистые, кудрявые. Солнце уже встало и на востоке небо зелёное, светлое, розовое. Воздух чистый и прозрачный; асфальт сухой.
Вчера купил несколько книг.
 Был на занятиях в университете. Слушал две лекции по истории журналистики и лекцию по философии.
             Вчера с женой делился литературными планами, но она меня слушала без-различно и, по-моему, с каким-то огорчением на лице. Но я терпеливо объяснял ей, почему я не могу не писать. Она загадочно и явно меня высмеивала, надменно улыбалась. Чтобы она ответила, если бы я сообщил, что меня скоро напечатают, и я получу за это большие деньги? И так же она тогда упорствовала бы против моего увлечения? Я понимаю, что её не устраивает… Я имею привычку увлекаться замыслами до самозабвения, а она этого как раз не хочет, чтобы я ради литературы только и гнил бы, она даже настаивала когда-то, что-бы литература стояла у меня на последнем месте. Этого же она добивается и теперь, и я чувствую, что мы будем по-прежнему ругаться из-за этого. И как тут не думать о женском характере и вообще о женской природе. Мужчина и женщина как два полушария, которые соединены и в то же время с разными полюсами взглядов на жизнь и на всё остальное…
              И вчера и сегодня я продолжал думать о матери. И вдруг я подумал: а не написать ли рассказ под названием просто «Мать». После этой идеи я сразу увидел его написанным. Попробовать нужно обязательно и даже первым дол-гом.
Сегодня вечер выдался ясным; в небе множество звёзд и моё любимое созвездие «Плеяд». Оно блуждает по небу всю ночь. В этом случае я мечтаю о романтике, о странствиях и других скитаниях в острых ощущениях…
Читал рассказы Вадима Кожевникова, читаю и других авторов, в дороге чи-таю записки Владимира Чивилихина «Шведские остановки».
              Четверг, 13 декабря 1979 года
              Сегодня удивительной красоты наблюдал восход солнца. Небо было по-крыто серыми плоскими неплотными облаками. Слегка дул прохладный утренний ветер; на востоке сперва было темно, но вот постепенно он засветился ртутным светом; затем окрасился в оранжевый цвет, который проступал сквозь облака, и, казалось, облака расплывались, как металл в плавильной печи; за-тем вновь небо поменяло окраску и теперь облака раздвинулись и широкой дорогой вдоль небосвода, загорелся багровый стяг, а от него, вверх полыхали и розовые отблески, и фиолетовые, и сиреневые. Потом, по-видимому, нашли новые облака, и они погасили прекрасную утреннюю зарю, которая вызывала восхитительные чувства, и я был готов без конца поражаться красоте утренней природы вообще…
              На улице так же сухо, как и вчера. Сейчас время подходит к полудню. А небо опять, как все эти дни, преимущественно сплошь затянуто серыми облаками. Только на короткий срок появятся голубые просветы, и блеснёт луч солнца, и пошлёт на землю свой приветливый, добрый, спокойно-весёлый свет и вновь облака задёрнут этот просвет. И тогда смотришь на серый надоедливый цвет и в душе из-за него ни одного живого чувства. Так идёт, крадётся зима. Наверно, действительно климат меняется под воздействием современного производства. Увеличение в атмосфере углекислого газа образует своего рода щит, сквозь который не может уходить излишнее солнечное излучение и тогда возникает тепловая изоляция земли, что грозит таянию ледников в океанах и т.д.
               Сегодня  литобъединение. На занятии должен обсуждаться рассказ Валентины Думбравы «Одиночество»…
              Валя на занятие не пришла, и вместо неё рассказа обсуждали рассказ новичка  Игоря Сенцова. Он учится на втором курсе в Литературном институте им. М. Горького. Он представил рассказ «Детская коляска». Обсуждение прошло как всегда, если вещь заинтересует и вызывает спор и разноречивые мнения. Короче, его рассказ ошеломил всех неожиданным трагическим концом, дискуссия вызвала бурные споры. Донник говорил, что только так надо писать. Тем не менее, в связи с этим он назвал рассказ Гоголя «Коляска», в котором тоже неожиданный финал. Я преисполнился желанием прочитать гоголевский рассказ…
              Один учитель, пожилой человек, высказал мнение, что подобные ситуации социалистическому реализму не присущи, то есть вот такой трагический финал и показаны многие пьющие, что изображена автором отрицательная среда. Скляров говорил о рационализме и эмоциях в рассказе, что не хватает эмоционального восприятия, а резкий трагический финал  шокирует. Донник спорил со Скляровым. Мне рассказ тоже очень понравился, я вспомнил о том, какое впечатление на меня произвёл чеховский рассказ «Спать хочется». Конечно, у Чехова сама трагична бесчеловечная среда. А у Сенцова, несёт в себе трагическое сам герой, то есть его пьянка привела к трагедии. Я понял, что этот рассказ можно понимать, как бунт автора против пьянства. Сенцову я отдал свои повести, чтобы он прочитал и указал на недостатки.
              Вечером дождь как бы дразня,только капал. Ночь была чёрная и непроглядная. Под светом уличных фонарей мрачно смотрелся мокрый асфальт.
              Пятница, 14 декабря 1979 года
              Ночью дождь усилился; он шёл и всё утро. Сейчас полдень, дождь не идёт, небо выглядит стальным и гладким. На голых ветках висят прозрачные капли; ветер настолько слаб, что он не трогает деревья, он лишь их слегка покачивает.
              Сегодня наметил переработку рассказа «Собака Галка». Усиленно, напряжённо думаю о замыслах, перебираю все варианты, ищу наиболее точные по исполнению. Как бы я не думал, что литература нелёгкое занятие, но я всё рав-но не могу прийти к выводу, что она не моё призвание. Я наоборот, настойчиво убеждаюсь, что без литературы нет мне нормальной жизни. Мне действительно кажется, что я создан для литературы, ибо другого выхода я не вижу в своей жизни, ибо только литература дело всей моей жизни, насколько я прав, покажет будущее, что я смогу создать.
              Как человеком, я собой недоволен, надо быть к себе строже во всём; не по-пускать себя, и не оставлять вне анализа ни один поступок свой. Стараться подходить к явлениям жизни диалектически и всесторонне, стараться мыслить гибко, изобретательно. Учиться уметь видеть даже скрытые процессы жизни и ни на минуту не отходить от практической жизни и т.д. И не забывать о чём думал вчера…
              К вечеру похолодало, а ночью стало подмораживать, воздух свежий, пахнет морозом. Но небо удивительно, что оно неясное и звёзд не видно.
Читал рассказ  В. Кожевникова. С женой ложусь спать рано. Здесь мне не работается так, как дома у матери. Там я чувствовал себя спокойней и никогда не ложился спать раньше полуночи. Если бы не разногласия во взглядах, то как бы было хорошо. Её мещанские воззрения губят всё то, что скрепляет отношения
               Суббота, 15 декабря 1979 года
               Сегодня день солнечный, морозный. Белые дымчатые облака идут стороной. В чистом, холодном воздухе мигают игольчатые, блестящие снежинки. Светит солнце, и к обеду земля начинает оттаивать. Пока я ничем не занят. Наверно, пойду в город по одному своему делу.
               Ездил домой в Кировку. Долго разговаривал с матерью, она говорила о том, как жила без меня, скучала. Я её успокаивал, помог надёргать сена корове, набить угля, нарубить дров. Как я ей помогал я почти не писал в дневнике, не придавая этому большого значения, а без этого картина нашего быта неполная. Да и об отце пишу очень редко, и получается, будто его нет. Но он часто уходит на сутки на дежурство. А потом отдыхает дня два.
              Затем я навестил братьев, оба живут на другой стороне улицы, Николай по-середине, Геннадий на краю напротив магазина и старого клуба.
По приезду сюда у меня вдруг поднялась температура тела. Поговорив с братьями об их занятии живописью, под вечер я уехал, несмотря на то, что мать советовала остаться, так как у меня началась простуда. Но что тогда бы мне говорила Лена?
У Галины, жены брата Геннадия, взял почитать повести Гоголя. Издание старое 1937 года. Она набрала списанных книг в политехническом институте.
Воскресенье, 16 декабря 1979 года
Я заболел гриппом. Целый день не вставал с постели. Температура не па-дала. Состояние скверное.
              Понедельник, 17 декабря 1979 года
              Вчера выпал снег. И кругом вид настоящей зимы. Когда снежок лежит хорошо и даже настроение больного человека улучшается.
Сегодня температуры нет, и я пошёл на работу, но состояние было болез-ненное. Сейчас в городе эпидемия гриппа. После работы я почувствовал у себя опять температуру и пошёл в больницу. В поликлинике много народу. Я про-ждал в очереди два часа…
              Суббота, 22 декабря 1979 года
              Начал пропускать ведение дневника. Я провалялся четыре дня, у нас уже все переболели гриппом. В часы облегчения читал журнал «Литературная учё-ба» и повести Н.В. Гоголя. Мне особенно понравились «Невский проспект», «Коляска», «Записки сумасшедшего» и др.
              Ночью меня мучила бессонница, и я пользовался ею для размышлений о литературе и о своём творчестве. Я попал не в ту семью, поскольку она, эта семеечка с мещанскими и обывательскими понятиями. Да к тому же с тенденцией в криминал. особенно её родной брат В., по  которому «плачет уже не одна тюрьма…
              Теперь, написав это, я должен не допустить, чтобы жена прочитала мой дневник. Хотя она его сама не просит. Но может это сделать тайно. Я даже опасаюсь оставлять дома рукописи, поэтому мне приходится исписанные тет-ради отвозить к матери, где теперь хранится весь мой архив...
              Вчера ездил в Кировку и остался у матери на ночь. Уехать не смог по той причине, что мне было очень плохо, и большую часть ночи  не мог заснуть и опять как всю эту неделю мучительно и напряжённо думал о том, как мне писать и о чём. Этот вопрос меня занимает все последние дни всё больше и больше. Надо же мне доказать Лене о том, что мои усилия войти в литературу ненапрасные…
              Сегодня одним махом написал небольшой рассказ под заглавием «Рыжик». Я изобразил жизнь одной собаки. Собственно, я её вообразил после того, как увидел на трамвайных путях погибшую собаку. Эта картина меня так взволновала, что под её впечатлением я ходил несколько дней. И вот приехав к матери, не вставая с табурета, я написал рассказа за один присест…
              Снег пролежал совсем недолго. Сейчас его уже нет, вчера мне понравилось звёздное небо. Мне показалось, что звёзд было столько много, что они неволь-но поразили меня своей красотой. Наверно, это оттого, что я давно не видел и не наблюдал звёзды. И опять землю схватил морозец.
              А сегодня меня поразил алый закат. Небо было  облачное по всей ширине. А юго-западная часть приоткрылась светлой чистой полоской и в неё хлынули алые краски заката, точно раскалённый металл.
              Он держался долго, пока над землёй ещё сгущались сумерки и мороз зако-вал землю за день оттаявшую. И кругом в степи было тихо, и эта полоска зака-та над тёмной степью поражала своей красотой и силой сочных красок.
              Воскресенье, 23 декабря 1979 года
              Сегодня погода с лёгким морозцем. Но небо почти сплошь облачное. И солнце видно мутным пятном. На площади Ленина уже поставили ёлку к Ново-му году, в магазинах всегда много людей. На проспекте также многолюдно и хорошо гулять, наблюдая за прохожими и завсегдатаями проспекта. И он меня притягивает своей жизнью, а чем именно,  я порой не могу себе объяснить то, какая сила меня влечёт сюда?
              Понедельник, 24 декабря 1979 года
              Сегодня заметно холодней. После работы ходил к кино на индийский фильм «Король джунглей». Этот фильм произвёл огромное впечатление своё любовью к слонам и тем, как они умно выступали против злодеев.
               Последние месяцы редко хочу в кино, я также давно не читал хороший вол-нующий роман. Я никак не соберу библиотечные книги, которые пора сдавать. Они у людей на руках.
              В эти последние дни уходящего года мне бы хотелось написать ещё пару рассказов. Но боюсь, что не успею. А мне очень хочется!
              В этом году хоть я писал много, но новых вещей создал всего несколько. Я не выполнил и половину из задуманного. Это, наверно, потому, что много вре-мени отдавал дневнику. Ведь как никогда исписал три толстые тетради. На будущее надо установить какую-то норму.
               Вторник, 25 декабря 1979 года
               Сегодня утром шёл снег и дул холодный ветер; он кружил снежинки и поднимал небольшую позёмку.
               Вчера жена читала мой дневник. Но её мнение о моих прозаических упражнениях остаётся при ней. Я же не пытаюсь интересоваться, поскольку знаю, насколько она недовольна моим увлечением, полагая, что я напрасно только трачу время. И стоически терплю её ворчание…
               Среда, 26 декабря 1979 года
               Вот сейчас пришла настоящая зима!  И снег, и мороз, и ветер. Правда, снегу пока маловато.
               Четверг, 27 декабря 1979 года
               Я купил ёлку; стоял за ней в очереди почти час. Сегодня великолепная по-года. Целый день небо голубое и безоблачное. Мороз. Ветер. Косое солнце; и ветер взвихривал по дорогам пыль. Снег весь снесло под дворы и бордюры…
Заканчивается этот год. Мне не хочется подводить итоги, потому что в це-лом я недоволен сделанным и достигнутым в своём творчестве. Мне хотелось написать две новеллы до конца этого года, но что-то нет творческого вдохновения. И вообще, последние дни я очень мало думал, так как душа находилась в отдохновении, даже сейчас нахожусь в этаком пассивном расслабленном душевном состоянии.
              Но сегодня впервые задумался над тем, что этот год уходит, и я кратко перебрал в памяти и проанализировал весь этот год. Да, для меня он сложился тяжёлым, можно сказать, драматическим; моё мировоззрение после некоторых событий заметно развилось; ум стал подвижным и целеустремлённым. Я часто смотрел на себя со стороны и с разных точек зрения. В процессы жизни  я всматривался глубоко, стараясь понять её движение не только отвлечённо, но и в реальности подмечать её законы в историческом контексте. Я рассматривал жизнь и объективно, и субъективно, независимо от себя. Многое я уяснил, и жалею, что не записал свои размышления по теме: диалектика жизни и лично-сти в современном мире.
Я знаю, что они сохранились в памяти для того, чтобы их использовать в творчестве. Но мне неведомо знать насколько я их использую.
Пятница, 28 декабря 1979 года
              Пока держится морозная погода. Сегодня, правда, пасмурно, но также холодно…
              Вчера было занятие литобъединения. На нём обсуждался рассказ Вали Думбравы «Одиночество». Обсуждение прошло интересно. Я выступил пер-вым. После того, как выступил Донник, я высказал свои несколько полемических сообщений…
На занятии также шёл разговор о творчестве Геннадия Семенихина, которому исполнилось вчера шестьдесят лет, о нём много хорошего сказал Игорь Власов…
Можно было бы описать подробно то, как шло занятие. Но я не буду это де-лать, потому что считаю это не столь важно. Хотя рассказ Вали вызвал разные суждения, а бурного спора не получилось.
              Забыл упомянуть о том, что я давал на занятии в перерыве прочитать свой рассказ «Рыжик» В.Г. Склярову. По-моему, он произвёл на него подобающее впечатление, так как Валентин Григорьевич после сказал: «Надо над ним ещё работать». Конечно, об этом я и сам отдаю отчёт и согласился с ним, и наряду с критическими замечаниями, Скляров высказался об эмоциональном восприятии моего рассказа. В «Рыжике», на мой взгляд, я нашёл то главное, как надо писать рассказы, что мне всегда недоставало. По-моему, он удачней остальных, даже «Собаки Галки».
              Идёт последний месяц года, были дни, когда я строго осмысливал свою природу творчества и пришёл к убеждению, что у меня всё-таки есть все дан-ные к художественному творчеству. «Рыжик» это доказывает теперь наглядно и я не должен сомневаться в себе. Для меня главное требование: прежде чем браться за перо, необходимо чётко уяснить, что ты хочешь сказать нового чита-телю. Надо выделять главную мысль и представлять сквозное действие по-вествования.
Многие рассказы я писал по услышанным жизненным фактам и придержи-вался тому, что было в жизни, и потому они звучат не столь убедительно и сильно.
Игорь Сенцов вчера не пришёл, а я его так ждал. Ведь у него мои повести
–– «Воровка» и Счастливый отпуск».
              Я могу сказать уверенностью, за этот год, что я стал писать лучше. Я научился смотреть на свои вещи после написания как бы чужим, посторонними глазами. Это мне позволило видеть в рассказах существенные недостатки. За последнее время я охладел к поэзии, хотя совсем не разлюбил. А просто сильно увлекутся прозой. И стихи не идут на ум совсем.
              По этому случаю, я считаю надо увлекаться поровну всеми видами искус-ства, но знать главное своё увлечение.  Ибо увлекаясь только прозой, я могу впасть в одностороннее развитие. Надо усилить и обострить своё внимание к социальным вопросам. Я не перестаю думать о романе. Кажется, дело движет-ся. Я нащупываю главную идею. Я хочу построить многоплановое произведение. Пока же мне хочется написать рассказ «Старые корни», из которого  в дальнейшем  могу написать роман. Рассказ этот явится центральным местом, от которого предстоит вести  все сюжетные линии.  Одновременно я пере-осмысливаю свою жизнь, все книги, которые прочитал. Это я делаю для того, чтобы видеть, о чём я не должен писать, чтобы невольно не подражать кому-либо. А посему я буду строго следовать тому, что волнует лично меня, что вы-зывает общественный интерес.
              Я не должен забывать о дальнейшем  изучении  языка, поэтому  я мало-мальски стараюсь прислушиваться к разговорам особенно наших кировских людей, и я уясняю его разговорную, устную форму. Я не считаю нужным записывать народные выражения, слова, так как они вряд ли когда пригодятся на практике, ведь сами верно созданные образы несут в себе свою языковую сти-хию. Создавая образ, я забочусь о языке героя, но чаще всего созданный воображением образ сам начинает говорить своим языком. Но бывает и так, что чувствуется неверное представление о языке героя и тогда он начинает в раз-говоре фальшивить, то есть автор начинает сам говорить от себя за героя. А это ведёт к искажению образа и к неверному изображению, жизни и тогда появ-ляется надуманность, олитературивание героев. Я повторяю, это если образ неточно и неверно схвачен. Автор должен, увидев лживость своего произведения, прекратить писать и начать всё заново, находя верный тон к пути героя, то есть его психологическое содержание и душевное наполнение только ему при-сущими чертами.
              Литературный язык также нужно изучать по источникам, по учебникам, по произведениям классиков. Я очень страдаю стилистическими огрехами и на это надо всегда обращать внимание. Я хочу постоянно учиться в овладении всеми выразительными средствами языка (тропами, стилистическими фигурами). Как надо в рассказах совмещать иронию с трезвостью. Рассказ должен быть одно-типным или допустима разнотипность. Сколько тонов должно быть? Только авторский или только героев?
              Известно, что стили можно совмещать, если это отвечает всему замыслу. Бюрократ выражается канцелярским стилем на работе, но и дома у него речь штампована, учёный научным языком, рабочий –– разговорным и т.д. Так что когда говорят тот или иной писатель хороший стилист. Я это понимаю не как владение одним литературным стилем, а всеми, какие употребляются в произведении. И все допустимы, если они выполняют свою функцию…
               Вчера и сегодня меня донимала жуткая мысль, что вот кончается это десятилетие и через год начнутся 80-е годы. Какие они будут?  и невольно задумываешься о том, что время уходит навсегда, кончается молодость. Меня ждут тяжёлые испытания, дух замирает, когда я так думаю об уходящей молодости, ведь  больше ничто не повторится, поэтому мне становится жутко и страшно. Я понимаю, что это произойдёт, что  это мгновенное настроение. И всё-таки жизнь не вернёшь, годы невозвратимы. Я хочу написать одну вещь, которая бы отразила юность и молодость моего поколения, с чем мы начинали вступать в жизнь. Это будет повесть под заголовком «Одна жизнь». Я уже о ней упоминал в летнем дневнике и даже делал первые наброски. Мысли об уходящей молодости, о том, что жизнь рано или поздно кончится. И я уйду навсегда в небытие, которое почему-то называют вечностью,  меня не приводят к унынию и растерянности, я наоборот, ещё больше ценю жизнь и верю в неё, а это значит, что должен жить ещё больше сознательней  и духовно насыщенней с огромной пользой для народа.
               Год уходит, и потому я ценю его за то, что он был. Я не хочу ослаблять своё внимание и страсть к жизни, к познанию. Я  прочитал много хороших и замечательных книг, о которых писал в дневнике. Мне надо быть больше дерзать, ещё больше быть одержимей!  Единственно, чем я недоволен, так это тем, что я мало или почти не читал научных книг по литературе, истории, философии и социологии. И все эти предметы необходимо изучать глубоко и основательно. Нужно знать как отечественную, так и мировую истории. Меня привлекает исто-рия Франции, Англии, Германии, стран Ближнего и Дальнего Востока…
                Конечно, весьма трудно сразу всё охватить. Вот поэтому в Новом году надо заняться наряду с литературой и историей, а также философией…
                Суббота, 29 декабря 1979 года
                Вчера после работы я поехал в Кировку к матери. Погода была морозная. Ночью шёл снежок. Наутро он припорошил землю тонким белым пушистым ковров. Я смотрел на пруд и вспоминал детство, когда мы с бугра катались на санках. А на льду, когда были постарше, играли в хоккей. Мы всегда приходили с катка домой затемно бодрые и весёлые. После катания аппетит был дьявольский. Я смотрел на замёрзший пруд, и, как всегда, когда вспоминаешь дорогое время детства, мне становилось тоскливо, и было неимоверно жаль, что так быстро ушло оно. Так же, как и тогда на льду отражаются фонари с дальних столбов. А наш фонарь ближе всех, и его свет всегда падал на лёд и при нём мы. когда уже было темно, а мы гоняли шайбу, настолько мы любили эту игру. И с какой радостью мы ждали Новый год, я не могу передать. Самое милое и дорогое я ожидал на Новый год.
               …Утром я поздравил мать и всех остальных родственников, кого увидел за вчерашний день с наступающим Новым годом и пошёл на работу. Сегодня мы работаем за  31 число.
                В городе предновогодняя суета, везде очереди, везде толкотня. А на базаре сегодня открылась традиционная ярмарка
               По телевизору шёл старый фильм «Весёлые ребята».
Вечером жене читал стихи Юлии Друниной. А потом лёг спать.
В девять часов вечера я проснулся и смотрел хоккей.
                В журнале «Смена» прочитал очерк Г. Баженова «Две жизни». Мне он по-нравился. Потом «Письма к сыну» В. Сухомлинского, отрывок из романа немецкого писателя из ФРГ Ганса Баумана: «Я шёл с Ганки-Балом» и статью С. Кошечкина «Утром в ржаной закуте». Она о собаке, а также литературное эссе Геннадия Машкина «Первотрон».
               Затем, когда все легли спать, я долго не мог заснуть, и лежал думая о лите-ратуре и своей судьбе….
               Перепишу  стихотворение С.А. Есенина.

Песнь о собаке
Утром в ржаном закуте,
Где златятся рогожи в ряд,
Семерых ощенила сука,
Рыжих семерых щенят.

До вечера она их ласкала,
Причёсывая языком,
И струился снежок подталый
Под тёплым её животом.

А вечером, когда куры
Обсиживают шесток,
Вышел хозяин хмурый,
Семерых всех поклал в мешок.
По сугробам она бежала,
Поспевая за ним бежать...
И так долго, долго дрожала
Воды незамерзшей гладь.

А когда чуть плелась обратно,
Слизывая пот с боков,
Показался ей месяц над хатой
Одним из её щенков.

В синюю высь звонко
Глядела она, скуля,
А месяц скользил тонкий
И скрылся за холм в полях.

И глухо, как от подачки,
Когда бросят ей камень в смех,
Покатились глаза собачьи
Золотыми звёздами в снег.

              Ничего не скажешь –– стихотворение волнует без конца, и как бесподобно художественно, что лучше и не скажешь.
              Воскресенье, 30 декабря 1979 года
              Наступил предпоследний день этого года, утром я ходил на ярмарку. Играла музыка, жарились  шашлыки, и пахло дымком и жареным мясом. Возле  них топились любители выпить на морозе. Погода холодная, но небо облачное, лишь изредка выглядывает солнце.
              Целый день были заняты уборкой в доме. Я установил ёлку и с Леной мы её наряжали. Возле нас всё время крутился сын Ромка. Он тоже пытался ве-шать игрушки…
              Тёща, Зинаида Николаевна, сегодня вечером уедет в Моршанск к своей до-чери Марии, у которой мы были летом этого года. А от неё она поедет к старшей  –– Людмиле в Тульскую область. Но она поедет не одна, а со своим сыном Валеркой.
Я вспомнил нашу поездку этим летом, когда ставили ёлку, я говорил жене, помнит ли она о том, как хорошо пахнет ёлочки  в  Ясной поляне? Но она только пожимала плечами… вот в этом она вся…
              Вчера и сегодня думаю о таком понятии, как духовность и бездуховность. И какой может возникать между ними конфликт и почему? Я не раз  уже затрагивал этот вопрос в дневнике. Но ни разу исчерпывающе не сумел найти на него ответ и ни разу как следует, не затронул его в своих рассказах. Бездуховность –– весьма сложное явление. По-моему, эта проблема рождается там, где не умеют размышлять и мыслить по-современному. А ведь это явление свойственно среде исключительно озабоченной материальным, где нажива преобладает над духовностью, и как бы застилает глаза на проявления человечности….
              Понедельник, 31 декабря 1979 года
              Вот и наступил последний день.
              Погода –– нет слов великолепная! На деревьях пушистый иней и кажется все деревья, провода, посеребрёнными; идёт тихий снежок и держится умерен-ный морозец. Вечером мы ходили на открытие городской ёлки на площади Ле-нина, (так и хочется сказать Платова). Всюду праздничная сияет иллюминация, многолюдье, играет музык,  взлетаю фейерверки…
             Потом мы пошли домой, и начали приготавливать стол. К нам придут Силиенковы и Люда Данилевская. Мы все только что пришли из города.
             Да, вот и остались считанные часы до Нового года 1980-го. Как не жалко расставаться с 1979 годом. А ничего не поделаешь, разве кто хочет, чтобы так быстро шли годы. Да, уже наступает Новый год. Чем дальше вглубь идут годы, тем больше хочется  полезней их использовать. Не всегда правильно приходи-лось распоряжаться не только днями, но и годами. Да, самыми лучшими в том значении, что они  составляют твою молодость.
             Вчера в пылу ревности неведомо к кому, я наговорил Лене много такого, после чего мне не хочется прощать себе такие поступки, когда бы они ни происходили.  Всё-таки надо думать сразу, а потом не раскаиваться перед собой в глупом поступке. Наперёд будет наука. Я не буду объяснять то, как всё из-за чего произошло. Я удивляюсь тому, что подобное было в прошлом году в этот же день. Перед Новым годом просто стыдно ссориться.
             Вот и всё в этом году я больше ничего не напишу и не прочитаю. Всё это предстоит в Новом году. Безмерно жаль, что мне не удалось выполнить задуманное, именно в 1979 году. Перед минутами, что предстоят для прощания со старым годом, я всегда испытываю замирание сердца. Я не могу поверить, что год уйдёт, а он всё-таки уйдёт и никак больше не продлить его. И как грустно это сознавать! В детстве, кроме радости, не испытываешь. А теперь я полон веры в будущее и в себя. Я желаю всем людям Земли в Новом году много счастья, мира и любви!
             Мы выпили за старый год, выпили за Новый и вели разговоры о том, о сём. Много, как всегда, отпускала шуток Люда Данилевская, и ей в этом потворство-вал Юра Силиенко, который её любезно в шутку называет пани Кашпировская. Так мы сидели, выпивали, закусывали, смотрели новогодний Огонёк, затем началась зарубежная эстрада. А потом ушли Силиенковы. Мы с Леной проводили Люду Данилевскую. Она нам пожелала в новом году жить дружно. А мы ей желали встретить надёжного спутника жизни. Люда живёт с матерью, Таисией Ивановной, на соседней улице Крупской, которая идёт параллельно нашей…