Чудо

Отец Евлампий, в миру Эдуард Аркадьевич Заугольников (фамилию, впрочем, он еще в начале девяностых сменил на духовно-нейтральную Благолепов), человеком был сугубо научного склада. В советские годы он трудился младшим научным сотрудником в НИИ химии полимеров, где подавал надежды, спирт и признаки легкого диссидентства.

Когда империя рухнула, погребя под своими обломками финансирование отечественной науки, Эдуард Аркадьевич быстро смекнул, что синтезировать полиуретан в неотапливаемой лаборатории — занятие для бессребреников, а бессребреником он быть решительно не хотел. Переквалификация произошла стремительно. Окладистая борода, скрывшая интеллигентский подбородок, выросла сама собой, как мох на северной стороне старого пня. Советский диплом химика-технолога был надежно спрятан на дно шкафа, уступив место тяжелому наперсному кресту. Так появился батюшка Евлампий — человек сурового нрава, зычного баса и глубоких, почти академических познаний в области экзотермических реакций.

Служил отец Евлампий в небольшом, но крепком приходе подмосковного города Захудальска. Приход был живописен. Паства состояла по преимуществу из старушек, помнивших еще смерть Сталина (и молившихся о его воскрешении не реже, чем о спасении души), а также из крепких ребят в кожаных куртках, которые приходили святить свежекупленные «Гелендвагены» с таким видом, будто заключали с Господом договор об обязательном страховании автогражданской ответственности.

Но настоящим кормильцем прихода был мэр Захудальска, Семен Борисович Хряков. Семен Борисович был человеком богобоязненным. Особенно он боялся бога по имени Следственный Комитет. И вот однажды, в промозглый ноябрьский вторник, когда тучи над Хряковым сгустились до консистенции бетона из-за пропавших миллионов на реконструкцию городской канализации, мэр тайно прибыл к отцу Евлампию.

— Батюшка, — сказал Хряков, нервно теребя пухлыми пальцами четки из балтийского янтаря, — беда. Губернатор лютует. Из Москвы комиссия едет. Говорят, посадят меня, Евлампий. Как пить дать посадят. А я ведь храм ремонтировал! Я ведь купола сусальным золотом крыл! (Тут Семен Борисович немного покривил душой, золото было не сусальным, а китайской нитрид-титановой пленкой, но кто там на небесах будет проводить спектральный анализ?)

— Скорбишь, чадо? — густым, как церковный елей, голосом спросил Евлампий.

— Скорблю, сил нет! — взвыл мэр. — Мне бы знак какой. Чтоб народ увидел: со мной Бог! Чтоб комиссия приехала, а тут — святость! Электорат должен сплотиться вокруг законно избранной власти. Нужно чудо, батюшка. Настоящее, бронебойное, телевизионного формата. Чтоб по всем каналам показали. Сроку — до субботы.

Евлампий погладил бороду. В голове бывшего младшего научного сотрудника Заугольникова защелкали арифмометры, высчитывая смету божественного вмешательства.

— Чудо, Семен Борисович, вещь штучная. Затратная, — вздохнул священник. — Требует великого поста, бдения непрестанного и, как бы это выразиться, пожертвования на уставную деятельность.

— Сколько? — по-деловому перебил мэр.

Евлампий написал на бумажке цифру. Глаза мэра округлились, став похожими на два свежеотчеканенных рубля, но он только крякнул и кивнул.

— Будет тебе чудо, — резюмировал отец Евлампий. — Явление нерукотворного огня. Созывай прессу на субботу. К утренней службе. К иконе святого Пантелеймона.

***

И вот тут, дорогие сограждане, мы подходим к самому интересному. К технологическому процессу производства святости. Ведь как у нас обычно думают? Думают, что чудо — это когда с неба спускается ангел с пылающим мечом или когда вода сама собой превращается в бордо урожая тысяча девятьсот восемьдесят второго года. Нет, друзья мои. Это дилетантство. Настоящее чудо требует строгого соблюдения техники безопасности.

Как только дверь за мэром закрылась, отец Евлампий спустился в подвал храма. Подвал этот был оборудован так, что ему позавидовала бы лаборатория средней школы, а то и захудалого НИИ. Там стояли колбы, реторты, вытяжной шкаф и небольшой сейф.

Евлампий скинул рясу, оставшись в тренировочных штанах «Адидас» и майке, надел резиновые перчатки, нацепил на нос защитные очки (в этот момент он стал поразительно похож на Уолтера Уайта из сериала «Во все тяжкие», только с православным уклоном) и извлек из сейфа два компонента.

«Чудо» в наших широтах готовится так. Рецепт этот известен со времен первых спиритических сеансов и дореволюционных ярмарочных фокусников, но в наш век повального невежества и падения качества школьного образования он снова работает безотказно.

Берется кусочек белого фосфора. Фосфор, этот пролетарий химического фронта, был открыт еще в семнадцатом веке одним гамбургским алхимиком, который, прости Господи, выпаривал человеческую мочу в надежде получить философский камень. Камень не получил, зато получил вещество, светящееся в темноте и самовоспламеняющееся на воздухе. Символично, не правда ли? Вся наша духовность часто выпаривается из субстанций самого сомнительного свойства.

Итак, фосфор. Но просто так его к свече не прилепишь — сгорит раньше времени, еще в руках, оставив на пальцах святого отца ожоги третьей степени. Нужен растворитель. И тут на сцену выходит летучая ядовитая жидкость — сероуглерод.

Сероуглерод — штука коварная. Пахнет он, если говорить откровенно, отвратительно. Гнилой капустой, застарелой редькой и немного преисподней. Но в храме, где обильно дымит ладан, а прихожане потеют от религиозного экстаза, этот легкий демонический аромат теряется, растворяясь в общем благоухании.

Евлампий, аккуратно орудуя пинцетом, опустил бледный, похожий на кусочек парафина, комочек фосфора в колбу с сероуглеродом. Жидкость слегка вспенилась. Химия, бессердечная ты сука, начала свою работу. Фосфор растворился.

Получилась бесцветная, смертельно опасная, но волшебная по своим свойствам жижа. Теперь самое главное — фитиль. Евлампий взял толстую, парадную свечу из чистого воска, из партии купленной в Софрино по цене барреля нефти, и аккуратно обмакнул её фитиль в полученный раствор.

И тут мы подходим к главной драматургической проблеме предстоящего перформанса. К температурному режиму.

***

Дело в том, дорогие мои гуманитарии, что сероуглерод испаряется. И испаряется он с разной скоростью в зависимости от температуры окружающей среды. Если в помещении тепло, скажем, градусов двадцать пять, сероуглерод улетучится в считанные минуты. Фосфор, оставшись на фитиле в гордом одиночестве, вступит в реакцию с кислородом, и свеча вспыхнет.

Если это произойдет, когда батюшка еще только несет свечу через алтарь, получится конфуз. В лучшем случае — локальный пожар и матерная ругань в алтаре, в худшем — самовозгорание самого отца Евлампия, что, конечно, привлечет прессу, но вряд ли поможет мэру Хрякову избежать тюрьмы.

Чтобы чудо свершилось по расписанию, как прибытие поезда «Сапсан» (впрочем, «Сапсаны» опаздывают чаще), фокус делают при температуре не более 10–15 градусов тепла. В таких условиях испарение идет медленно, вальяжно. У вас есть минут пятнадцать-двадцать, чтобы торжественно, с песнопениями, пронести свечу через весь храм и установить её перед нужной иконой.

А теперь представьте себе исходные данные. Суббота. Конец ноября. На улице минус пять. А в храме Захудальска... А в храме Захудальска работает новейшая система отопления, которую тот самый мэр Хряков установил в прошлом году (отмыв на этом, разумеется, половину стоимости). Батареи жарят так, что прихожане к середине службы начинают напоминать банщиков: красные, потные, тяжело дышащие. Температура в храме — уверенные плюс двадцать восемь. Тропики!

Эдуард Аркадьевич, как опытный технолог, эту проблему предвидел. В пятницу вечером он вызвал к себе церковного сторожа и по совместительству истопника, деда Михея.

— Слушай меня внимательно, раб Божий Михаил, — сурово произнес Евлампий. — Завтра утренняя служба будет особенная. Покаянная. Во искупление грехов градоначальника нашего.

— Грехов там много, батюшка, — прошамкал Михей. — На прошлой неделе его племянник на джипе остановку снес...

— Не твоего ума дело! — рявкнул Евлампий, но тут же смягчился, вспомнив о христианском смирении. — Так вот. Чтобы покаяние дошло до небес, плоть должна страдать. Отключи-ка ты, брат, отопление на хрен. С вечера.

— Как так — отключи? — опешил сторож. — Замерзнут же бабки! Матрена вон с радикулитом, Степанида с артритом...

— Благодать согреет! — отрезал священник. — И окна приоткрой. Чтобы дух святой, значит, свободнее циркулировал. Мне нужна температура ровно двенадцать градусов. Будешь ходить с термометром. Если поднимется выше пятнадцати — уволю без выходного пособия и предам анафеме, а перечить удумаешь, остракизму... подвергну. Понял?

Михей перекрестился и пошел крутить вентили.

***

Субботнее утро выдалось хмурым. К храму святого Пантелеймона стягивались силы. Приехал мэр Хряков в кашемировом пальто, из-под которого выпирал бронежилет (или просто последствия обильных фуршетов). Приехала съемочная группа областного телеканала «Захудальск-ТВ» — скучающий оператор с похмелья и бойкая корреспондентка с микрофоном наперевес. Набился полный храм старушек, замотанных в пуховые платки.

В храме стоял лютый дубак. Изо рта прихожан вырывались облачка пара. Мэр, не привыкший к таким аскетическим условиям, мелко дрожал. Корреспондентка прыгала с ноги на ногу, пытаясь согреться.

Отец Евлампий, облаченный в тяжелые, шитые золотом ризы (под которыми была надета добротная финская термобелуха), стоял в алтаре. На столике перед ним лежала та самая свеча. Фитиль был только что извлечен из адской смеси сероуглерода и фосфора. Часы тикали.

— Пора, — шепнул Евлампий диакону.

Царские врата распахнулись. Хор, стуча зубами от холода, грянул что-то торжественное и протяжное. Евлампий, держа свечу двумя руками на вытянутом расстоянии (подальше от бороды!), величаво выплыл на амвон.

В храме повисла тишина, нарушаемая лишь щелканьем затворов фотоаппаратов и клацаньем челюстей электората. Батюшка двигался медленно. Очень медленно. В голове его работал хронометр. «Десять градусов... испарение идет... время экспозиции... главное, чтобы бабки не полезли целовать руку прямо сейчас».

Он подошел к большой иконе святого Пантелеймона, украшенной фольгой и искусственными цветами. Аккуратно, стараясь не дышать на фитиль, установил свечу в массивный позолоченный подсвечник.

Теперь оставалось только ждать.

Свеча стояла холодная, мертвая, белая. Мэр Хряков подошел поближе.

— Батюшка, — зашипел он одними губами, косясь на телекамеры. — А где?

— Молись, раб Божий Семен! — громогласно возвестил Евлампий на весь храм. — Молись истово! Ибо только по вере нашей дается нам! Падите ниц, братие и сестрие!

Бабки дружно рухнули на ледяной пол. Мэр, кряхтя, опустился на одно колено, стараясь не испачкать брюки от Бриони. Оператор навел объектив на свечу.

Прошла минута. Две. Пять.

Сероуглерод, эта вонючая, невидимая субстанция, медленно покидал фитиль, улетая под своды храма. Где-то в толпе кто-то принюхался.

— Кажись, канализацией тянет? — шепотом спросила Матрена у Степаниды.
— Это грехи Семен Борисыча выходят, — авторитетно ответила Степанида. — Смердят, окаянные.

Евлампий стоял, воздев руки к небу. Под термобельем по спине тек пот. «А вдруг я раствор недодержал? Вдруг фосфора мало положил? Или Михей, скотина, окна ночью закрыл и температура упала до пяти градусов? Тогда мы тут до второго пришествия стоять будем!» — паниковал внутренний химик Заугольников.

Десять минут. Хряков начал нервно ерзать. Колено затекло. Телеоператор откровенно зевал.

И тут...

Последняя молекула сероуглерода покинула фитиль. Белый фосфор, оставшись один на один с кислородом, вздохнул полной грудью.

Сначала над фитилем появился легкий, едва заметный белесый дымок.
Затем раздался тихий, почти неразличимый звук — «пшшшш».
И вдруг на кончике свечи расцвел яркий, ослепительный желто-оранжевый цветок пламени.

Свеча зажглась. Сама. Из ниоткуда. Без спичек, без зажигалок, без кремня и огнива.

Толпа ахнула. Единый, слитный стон восторга и ужаса прокатился по храму. Бабки истово закрестились. Хряков вздрогнул так, что едва не завалился на спину, глаза его увлажнились.

— Чудо! — истошно завопила корреспондентка прямо в микрофон. — Дорогие телезрители, мы с вами присутствуем при невероятном...

Отец Евлампий величественно опустил руки, подошел к свече и, стараясь не вдыхать остатки фосфорного ангидрида, перекрестился.

— Возрадуемся, братие! — прогремел он. — Ибо знак дан! Очистился град наш от скверны клеветнической! Угодна небесам власть наша земная!

Хряков поднялся с колен. Лицо его светилось счастьем и безнаказанностью. Он понял, что прокурорские проверки отменяются. Кто же посадит человека, на чьих глазах, по его молитве, зажигаются свечи? Это уже не коррупция, это божий промысел, а за божий промысел у нас не сажают — за него у нас повышают в должности.

***

К вечеру того же дня сюжет о «Захудальском чуде» прокрутили по всем федеральным каналам. Губернатор, посмотрев выпуск новостей, почесал в затылке, позвонил в Следственный Комитет и сказал, что дело на Хрякова надо бы прикрыть — «в связи с изменившейся духовной конъюнктурой». Хряков пожертвовал храму еще пять миллионов рублей (из которых два с половиной миллиона немедленно испарились, подобно сероуглероду, осев на личных счетах отца Евлампия).

А батюшка... Батюшка вечером сидел в своем подвале, попивал хороший французский коньяк, купленный на свежие пожертвования, и читал старый советский учебник по неорганической химии, делая карандашом пометки на полях. Впереди были выборы в Госдуму, и он чувствовал, что спрос на мироточащие бюллетени и самовоспламеняющиеся урны для голосования будет только расти. Нужно было расширять ассортимент.

И вот к чему я всё это рассказываю вам, дорогие мои читатели.

Мы живем в эпоху тотального, наглого, торжествующего фокусничества. Вся наша политическая и общественная жизнь — это один большой кусок белого фосфора, растворенный в ядовитом сероуглероде государственной пропаганды.

Нам постоянно показывают «чудеса».

Чудо небывалого экономического рывка, когда цифры в отчетах Росстата зажигаются сами собой, без всякого реального производства. Чудо стопроцентной явки на избирательных участках, где в холодных помещениях, при температуре ровно 10–15 градусов (чтобы наблюдатели быстрее замерзли и ушли греться), в урны падают стопки правильных бюллетеней. Чудо импортозамещения, когда на китайский драндулет клеят отечественный шильдик, и он, окропленный святой водой таможенных пошлин, вдруг становится исконно русским.

Технология всегда одна и та же. Берется дешевый, копеечный реагент. Растворяется в токсичной, дурно пахнущей лжи. Помещается в холодную, замороженную страхом и равнодушием среду. И подается публике под торжественные песнопения с телеэкранов.

А публика падает ниц. Публика верит. Потому что верить в чудо — гораздо проще, чем учить физику и химию. Гораздо комфортнее уповать на то, что свеча зажжется сама по воле небес, чем задать вопрос: а почему, собственно, у нас в двадцать первом веке в храме, как и во всей стране, отопление не работает, а мэр ворует?

Так что, дорогие мои сограждане, когда в следующий раз вам с амвона, с трибуны или с экрана телевизора начнут демонстрировать очередное «чудо» — будь то самозажигающаяся свеча, воскресшая экономика или внезапно подешевевшая гречка, — не спешите падать на колени и креститься на портреты начальства.

Принюхайтесь.

Чувствуете? Тянет гнилой капустой и старой редькой. Это испаряется сероуглерод.

А бородатые мошенники — в рясах они, в итальянских костюмах или в форме с эполетами — стоят рядом, держат дистанцию и внимательно следят за термометром. Ждут, когда вы ахнете.

Не дайте им себя провести. Читайте учебники. Проветривайте помещения. И помните: если что-то в нашей стране загорается само по себе, это не благодать сошла. Это просто кто-то очень хочет избежать уголовной ответственности. И ради этого они готовы спалить не только одну свечку, но и весь храм к чертовой матери.