15. Павел Суровой Тень золотой герцогини

ГЛАВА XIV. Невидимые пажи и старые враги

 Местом встречи Мари выбрала заброшенную таверну «У повешенного лиса» в самом сердце квартала Маре. Гнилые балки, запах плесени и крысиная возня за панелями — идеальное место для тех, кто именует себя «Важными», но боится собственной тени.
Ночная стража Орильяка

 Я стоял в узком переулке, прижавшись спиной к холодной каменной кладке. Моя рука привычно покоилась на эфесе, а слух был обострен до предела. Я видел, как к таверне, кутаясь в темные плащи, пробирались те, чьи имена еще недавно заставляли трепетать Лувр: Бофор, Вандом, епископ Рец.
— Жан-Луи, ты слишком мрачен для такого торжественного момента, — шепнула Мари, возникнув рядом со мной, словно призрак. На ней был простой мужской колет и шляпа без перьев, но даже в этой маскировке она оставалась герцогиней де Шеврез.
— Этот заговор шит белыми нитками, Мари, — ответил я, не сводя глаз с угла улицы. — Твои «Важные» слишком много болтают в салонах и слишком мало смыслят в настоящей войне. Мазарини не Ришелье, он не станет ждать, пока вы обнажите шпаги.
 
 Он просто купит вашу охрану.
— Именно поэтому у меня есть другая охрана, — она загадочно улыбнулась и издала тихий свист, похожий на крик совы.
Армия теней, беспризорники с лицами стариков и глазами, видевшими слишком много зла.
— Мои «невидимые пажи», — представила их Мари. — Мазарини и его лейтенант д’Артаньян ищут кавалеров в дорогих плащах и кареты с гербами. Они никогда не обратят внимания на голодного сорванца, просящего корку хлеба у ворот Пале-Рояля.

 Один из мальчишек, грязный и оборванный, подошел к герцогине. Она протянула ему крошечную записку, свернутую в трубочку и спрятанную в корочку черствого хлеба.
— К герцогу де Гизу, Пьер. И помни: если тебя схватят — ты просто нашел этот хлеб в канаве.

 Мальчик кивнул, сверкнул глазами и растворился в тумане так бесшумно, что даже я, старый солдат, не услышал его шагов. Эти дети были идеальной почтой. Они пролезали в щели, забирались на крыши и слышали разговоры в министерских кабинетах, пока подметали пол.

Встреча с Гасконцем

 Но Мазарини тоже не дремал. Когда последний из заговорщиков скрылся внутри таверны, на другом конце улицы послышался четкий, ритмичный стук копыт. Одна лошадь.

 Я вышел на середину мостовой, преграждая путь. Всадник остановился в десяти шагах от меня. Свет фонаря выхватил из темноты знакомый профиль: лихо закрученные усы, острый взгляд и синий плащ с серебряными лилиями, который теперь казался мне чужим.
— Орильяк? — в голосе д’Артаньяна послышалось искреннее удивление, смешанное с горечью. — Я надеялся, что не встречу тебя здесь.
— А я надеялся, что ты всё еще служишь королю, Шарль, а не итальянскому кардиналу, который считает ливры в чужих карманах, — ответил я, не снимая руки со шпаги.
— Я служу Франции, лейтенант. А Франция сейчас — это порядок и законная власть регентши. Твоя герцогиня тянет королевство в хаос. Уходи, Жан-Луи. Мазарини уже знает о вашей сходке. Мои люди окружают квартал.

 — Порядок ценой рабства у итальянца? — я усмехнулся. — Твои люди найдут здесь только пустую таверну и запах дешевого эля, д’Артаньян. Мои «пажи» уже предупредили всех, кого нужно.

 Гасконец нахмурился. Он не понимал, как мы узнали о его маневре. Он искал шпионов среди дворян, не подозревая, что за каждым его шагом следит армия маленьких оборванцев.

 — Ты всегда был слишком романтичен, Орильяк, — д’Артаньян тронул поводья, разворачивая коня. — Но помни: в следующий раз я не буду предупреждать. Мазарини не прощает тех, кто мешает ему набивать сундуки.
Горький вкус предчувствия
Когда всадник скрылся, Мари вышла из тени. — Он ушел?
— Да. Но он вернется. И в следующий раз его будет сопровождать рота мушкетеров. Мари, твой заговор — это карточный домик. Ты используешь детей, чтобы спасти тех, кто не стоит и одного их пальца. Бофор и компания сбегут, как только запахнет порохом.

 Мари прижалась ко мне, и я почувствовал, как она дрожит — не от страха, а от азарта, который заменял ей кровь.
— Пусть бегут. Мне нужно только время, Жан-Луи. Пока «невидимые пажи» носят мои письма, у меня есть власть, которой нет ни у Ришелье, ни у Мазарини. Власть над улицей.

 Я смотрел на темные окна таверны и понимал: старая гвардия уходит. Наступает время, когда великие сражения выигрываются не на полях боев, а в подворотнях, руками детей, которые не знают, за что умирают, но верят улыбке женщины, обещающей им новую Францию.

— Пойдем, Мари, — сказал я, увлекая её прочь от таверны. — На сегодня мы выиграли. Но завтра «павлину» Мазарини надоест играть в прятки, и тогда никакие «пажи» нас не спасут.
Август 1648 года. Париж закипел, как котел с дегтем, в который бросили раскаленное ядро. Арест советника Брусселя стал той искрой, от которой вспыхнуло веками копившееся пепелище народной ярости. За одну ночь город превратился в лабиринт из вывернутых камней мостовой, перевернутых карет и тяжелых железных цепей.

 Если заговор «Важных» был игрой скучающих вельмож, то Фронда стала стихией. И в самом сердце этого шторма, на гребне мутной волны, возвышалась она — Мари де Роган, герцогиня де Шеврез.

Город в цепях

 Я пробирался за ней через улицу Сен-Антуан. Грохот барабанов смешивался с колокольным набатом, а крики «Долой Мазарини!» заглушали всё остальное. Париж пах кислым вином, порохом и немытыми телами ополченцев.
— Посмотри на это, Жан-Луи! — кричала Мари, перекрывая шум толпы.

 Она была в амазонке цвета ночного неба, с пистолетами за расшитым поясом и со шпагой, которую она теперь носила открыто. Её глаза сияли тем безумным восторгом, который я видел лишь у полководцев в момент решающей атаки.
— Это не заговор в альковах, Орильяк! Это пульс Франции! Мазарини думал, что он купил этот народ за чечевичную похлебку, а они строят баррикады из его собственных указов!

Душа мятежа

 Мари стала иконой Фронды. Мы останавливались у каждой заставы. Оборванные печатники, лавочники со старыми алебардами и даже воры из Двора Чудес расступались перед ней, как перед святой.

— Мадам герцогиня! — кричал толстый булочник, потрясая ржавым мушкетом. — Ведите нас на Пале-Рояль! Мы выкурим итальянца!
Она вскинула руку, и толпа взревела от восторга. — Друзья мои! — её голос, чистый и звонкий, разносился над баррикадами. — Сегодня мы не просто парижане, мы — свободные люди! Мазарини украл ваш хлеб, но он не сможет украсть вашу гордость. Король — в плену у проходимца, и мы — те, кто его освободит!

 Она достала кошелек с золотыми экю и швырнула его в толпу. — Пейте за здоровье Его Величества и за смерть кардинала-аптекаря!
— Ты тратишь последние деньги, Мари, — прошептал я, придерживая её коня за узду, когда мы проезжали мимо костров. — Завтра тебе нечем будет кормить даже наших лошадей.
— Завтра, Жан-Луи, мы будем завтракать в кабинете Мазарини или ужинать на небесах, — рассмеялась она. — Какая разница, сколько стоит золото, если сегодня оно покупает ярость?

Осажденная нежность

 Ночью Париж затихал, но это была тревожная тишина. Мы укрылись в доме одного из судей парламента, перешедшего на сторону восставших. Из окна был виден Пале-Рояль — темный, ощетинившийся пушками, испуганный.

 Мари сидела на подоконнике, глядя на зарево костров. Усталость наконец коснулась её лица, стерев маску триумфатора.
— Ты боишься? — я подошел и набросил на её плечи свой плащ.
— Нет, — она покачала head. — Я чувствую себя... на своем месте. Ты понимаешь, Жан? Ришелье боролся со мной, как с равной. Мазарини пытался меня купить. Но эти люди на баррикадах... они меня любят. Любят за то, что я дала им право ненавидеть.

 Она обернулась, и в тусклом свете свечи я увидел в её глазах слезы — редкое зрелище для той, кто видела казнь Шале без единого вздоха.
— Жан, если мы проиграем... если Мазарини вернется с армией Конде и сожжет этот город... обещай мне одну вещь.
— Всё, что угодно, Мари.
— Не дай им взять меня живой. Я не хочу снова в ссылку. Я не хочу видеть, как итальянец будет улыбаться, подписывая мой помилование. Лучше сталь, твоя сталь, здесь, под сердцем.

 Я обнял её, чувствуя, как под тонким шелком бьется это неукротимое, гордое и бесконечно грешное сердце. Мы танцевали на краю пропасти всю нашу жизнь, но сейчас пропасть была глубока как никогда.
— Мы не проиграем, — соврал я, целуя её в висок. — Париж за нас.
Мы упали прямо на жесткую солому, брошенную на пол. Снаружи, за тонкими стенами, слышался рокот барабанов и пьяные выкрики «Мазаринады», а в небе над Парижем стояло багровое зарево костров. Наша страсть в ту ночь была единственным, что имело смысл в этом рушащемся мире. В каждом её вздохе, в каждом движении под моим плащом была жажда жизни, доведенная до абсолюта перед лицом неминуемого финала.
— Если это конец, — выдохнула она мне в самое ухо, сжимая мои плечи до боли, — то я хочу, чтобы он был именно таким. Под грохот камней и крики черни. Обещай мне, Жан... обещай, что мы не умрем в постелях от старости.
Я не ответил. Я целовал её шею, её плечи, понимая, что завтра эта женщина снова наденет маску безжалостной герцогини и поведет тысячи людей на убой. Но сегодня... сегодня она была только моей, и вся Фронда, весь Мазарини и вся Франция стоили меньше, чем этот один час среди руин осажденного города.
Зима 1649 года сковала Париж не только льдом, но и страхом. Принц Конде, перешедший на сторону двора, сжимал кольцо блокады вокруг города, и восторженные крики черни на баррикадах сменились голодным воем. Золото в мешках Мари иссякло, а «Важные» один за другим начали посылать тайных гонцов к Мазарини, выторговывая себе помилование.
Мари видела это. Она видела, как тускнеют глаза ополченцев и как парижские парламентарии, еще вчера клявшиеся стоять до конца, сегодня дрожат при мысли о королевской виселице.
 А за окном, в ночи, слышался лязг цепей и далекое пение «Мазаринады» — сальных куплетов, которые «невидимые пажи» Мари разносили по всем закоулкам города. Фронда была в самом разгаре, и мадам де Шеврез была её бьющимся сердцем, её ядовитым жалом и её самой прекрасной надеждой.

 Париж в те дни напоминал разверстую пасть преисподней, из которой вместо серы и пламени вырывались крики «f r o n d e!» и звон кухонных ножей о камни мостовой. Баррикады выросли выше каретных навесов — громоздкие чудовища из перевернутых фургонов, бочек с испорченным сельдяным рассолом и вырванных с корнем кованых решеток.