Капитанство под белым халатом

Часть 1. Становлюсь психиатром и капитаном.

Осенью 1983 года я окончил 42 интернатуру по специальности «психиатрия» при Центральном клиническом госпитале РВСН в г. Одинцова. Интерес к этой специальности возник у меня ещё на 1-ом курсе, когда мы, я и мой друг Михаил Веселовский, начали посещать военно-научное общество при кафедре и клинике психиатрии ВМедА. Об этом я расскажу позже. Разумеется экзамен по этому предмету на 5 курсе мною был сдан на «отлично». Учился в интернатуре увлеченно. Мне всегда доставлял удовольствие процесс, когда знания можно было творчески систематизировать и переосмысливать, а это уже был новый этап по отношению к моей любимой психиатрии. Передо мной открывались горизонты ещё непознанных деталей в специальности, с которой должна была быть связана моя врачебная деятельность в будущем. Жизнь наполнялась каким-то другим, пока ещё до конца непонятным, но заманчивым смыслом.

Психиатрия наука описательная и – при глубоком овладении предметом и развитой наблюдательности – точная. В этом я не раз убеждался. Во время учёбы мы шутили, что из нас готовят психиатров с ветеринарным уклоном. Высшим пилотажем считалось угадать диагноз дистанционно: по внешнему виду, походке, телодвижениям, мимике, интонациям голоса, темпу речи, паузам и несоответствии эмоционального сопровождения содержанию излагаемого у пациентов. А также по многим другим внешним признакам, при минимальных вопросах или вообще при их отсутствии, как в ветеринарной клинике. Поиск симптомов, учёт их особенностей, формирование из них синдромов, а затем нозологических форм психических заболеваний представлялось увлекательным исследовательским делом.
 
Во время учёбы, я – «старлей», а 1 июля 1983 года, безо всякой задержки и это удивительно! – с учётом скверных отношений с командиром части Разинковым и выговором по партийной линии – получил выписку из приказа о присвоении воинского звания «капитан медицинской службы». И сразу же прицепил на рубашку новые погоны. То, что заслужил, – носи.
 
Часть 2. Капитан мушкетёров?

После учёбы возвращаясь в г. Мирный в поезде Москва-Архангельск, с удовольствием поглядывал на своё отражение в окнах коридора вагона, вспоминая расхожую военную мысль, которую слышал от бывалых сослуживцев: «капитан – ещё не старый, но уже и не молодой офицер, – старший среди младших». Где-то читал, что переводилось это слово как «атаман». По-немецки «Hauptmann» дословно главный человек, главнюк.

А в голове навязчиво крутились слова из моей любимой книги юности «Три мушкетера»: «Капитан мушкетёров де Тревиль». За словами этими последовали действия: левой рукой я поправил воображаемую шпагу, поднял подбородок, выражение лица поменялось, и неожиданно для себя торжественно произнес, глядя на свое отражение в окне.
– Как же, юноша, я помню вашего отца, мы оба из Гаскони.
– Извините, товарищ капитан, мой отец из Коноши, – ответил мне молодой человек, проходящий мимо.
Вот так всегда: воображение словесно прорывалось наружу. Смутившись я поспешил в своё купе, спотыкаясь, по всей вероятности мешала мушкетёрская шпага, свисающая на перевези. Спешил опасаясь, что меня примут за сумасшедшего.
 
Капитанство было в новинку, и я к нему только привыкал. Хотя, если подумать, оно связанно со мной генетически. Первый Десимон из портового города Триеста стал на защиту Российской империи в 1789 году во время первой русско-австро-турецкой войны. В дальнейшем связав свою жизнь с Россией, он какое-то время – ротмистр Мариупольского гусарского полка; его сын – Андрей – штабс-капитан Лейб-гвардии Преображенского полка; а внук – мой дед Леонид – штабс-капитан 151 Пятигорского пехотного полка. Отец тоже прошёл через капитанство.

«Определённо звание капитана у меня в крови, – думал я, следя как за окном в сумерках мелькали деревья Архангельского края словно люди-великаны. – Вот так и двухсотлетняя история жизни моих предком промелькнула мимо. Мало кто их заметил, кроме меня. Жизнь быстротечна. Vita brevis», – вспомнил я латынь. Поезд уносил очередного капитана всё дальше и дальше от Москвы на периферию навстречу неизвестности. Новое воинское звание искало себе новое применение.

Гордился ли я своими предками-капитанами? В Советской стране разучились это делать. Больше того, это было не принято и даже какое-то время опасно. История семьи подменялась мифами и образами, создающими «новую» историю «борцов за светлое будущее», свободных от теней прошлого. Центр тяжести формирования человека переносилось из семьи в общество. Если ценности родителей и прародителей противоречили общественным установкам – это пресекалось всевозможными советскими общественными организациями. Идеалом считалось: подготовка из октябрят пионеров («К борьбе за дело коммунистической партии, будь готов! – Всегда готов!»); из них подбирались комсомольцы («Комсомол – резерв партии. Партия сказала надо – комсомол ответил есть»); а из самых идейных конформистов рекрутировали коммунистов (Ум, честь и совесть нашей эпохи). Большинство из «умных, честных, совестливых», по крайней мере в мое время, составляли ничего не решающую биомассу для поддержания власти наверху. Прошлое искажалось в угоду настоящему и ради призрачного светлого будущего, которое так и не наступило и сама идея, ради которой были загублены миллионы, была предана в последующем теми же коммунистами «нашей эпохи».
 
Часть 3. Капитан советского времени.

До войны капитану соответствовало звание «комроты». Многие ли помнят песню: «Эй, комроты, даёшь пулемёты / Даёшь батареи, чтоб было веселее!». Военно-медицинская академия в это время выпускала врачей сразу капитанами, со званием — военврач III ранга (одна шпала в петлице). Тогда специалисты с высшим академическим образованием в армии ценились. В то время уровень батальонного, а нередко и полкового звена заполнялся военфельдшерами, а с введением в армии офицерских званий многие из этих многоопытных медиков уходили на пенсию капитанами медицинской службы, умудренными жизненным и профессиональным опытом.

При Хрущеве в 60-е годы после сокращения армии нередко можно было встретить дослуживающих до пенсии капитанов, так как вакансии для их роста отсутствовали. Многие полки и бригады были кадрированными, с законсервированной техникой и сокращенным личным составом. «Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути», — так объясняли состояние нашей армии по радио. Мой отец, кадровый военный, служил как раз в эти послевоенные годы и какое-то время «перехаживал» как в старших лейтенантах («Ванькой взводным»), так и в капитанах («комбатом», командиром артиллерийской батареи), так как для него не находили соответствующей вышестоящей должности.

Продвижение по службе многим напоминало получение квартир в советское время застревая на определённых этапах: очередь двигалась очень медленно, особенно, что касалось вожделенных мест службы, так как на заключительном этапе в неё вклинивались всякого рода «первоочередники» и «нужные люди» со стороны. Удивительное дело, этот универсальный принцип субъективизма вышестоящих, которые «решали» в кадровых и других вопросах, приобрел системный характер во всех сферах большой Советской страны. И никто не смел этому сопротивляться.

Часть 4. Капитан с кортиком.

С 1955 года элементом парадной формы общевойсковых офицеров какое-то время стали кортики, которые подвешивались к расшитому «золотом» поясу, как продолжение традиции морских капитанов. Вспомнился случай из моей жизни в Белоруссии. Будучи подростком, я нашёл саблю. В части, в которой служил отец до войны, располагался кавалерийский полк. В песках окрестностей мы, дети военных, чего только не находили: и револьверные патроны в консервной банке, и прекрасно сохранившийся немецкий пистолет «Вальтер» в смазке истлевшей тряпки, и минометные мины, и немецкие штык-ножи. Все эти трофеи прятались от взрослых. Найденная мною сабля, а вернее её клинок без ручки, была предметом зависти моих сверстников, особенно после того, как я прочитал у его основания надпись «Златоуст» и сообщил друзьям, что златоустовская сталь — самая прочная в мире. Все тут же решили это проверить. Тем более что мнения разделились: одни умники говорили, что крупповская сталь не хуже, другие утверждали обратное. Кто-то принес немецкий штык-нож и со всей дури ударил им по лезвию сабли. Штык-нож словно хотел отомстить за поражение в той отгремевшей войне. Советский клинок мелодично зазвенел, и на нем, к радости группы мальчишек-патриотов, не осталось и следа от удара немецкого изделия, тогда как на последнем появилась выщерблина. Мой одноклассник Вовка Кораблев глубокомысленно подытожил: «Немцы и на этот раз оказались в жопе».

Я заметил, как у одного из моих сверстников-друзей загорелись глаза, он стал уговаривать меня поменять саблю на отцовский кортик. В этот же вечер обмен состоялся, после которого уже в моих глазах появился блеск восторга. Когда отец увидел кортик, он велел срочно вернуть холодное оружие соседу. Счастье обладания кортиком оказалось призрачным и очень коротким. Однако заноза под названием «кортик» застряла в сознании на долгие годы, пока к очередному дню рождения через много лет мечта не осуществилась и мне его не подарили. И я наконец освободился от одного из нереализованных и уже потускневших желаний детства.

Часть 5. "мой-капитан" прощается со старлейством.
 
В те юные годы я подсознательно мечтал стать похожим на отца – капитана. Товарищ капитан был вершиной совершенства. Наконец и у меня на погонах четыре звезды. Но то, что в детстве являлось вожделением, радужной мечтой, с годами после реализации потускнело и пропадало. Память освобождалась от прошлых желаний, а вместе с ней утрачивалась некая неведанная внутренняя сила, помогавшая идти к намеченной цели. Спросите любого, кто отдал часть своей жизни армии, одно из самых запоминающихся событий – это повышение военнослужащего в воинском звании.

Недаром это событие в офицерской среде обставлялось определёнными праздничными армейскими ритуалами: от обязательного официального представления в парадной форме вышестоящему начальнику, сверкающего золотом погон, например капитана, до неофициальной необходимости «обмыть» звезды в веселой обстановки товарищества. В противном случае «новоиспеченных» переставали замечать и признавать другие офицеры. Такое, во всяком случае, бытовало мнение.
 
Это событие мы отмечали с моим другом по Мирному тоже капитаном Витей С. в Москве в ресторане при гостинице «Метрополь» в обществе супружеской пары из Болгарии, друзей его жены Татьяны, её знакомых по университету. В их компании я представлял себя этаким гусарским ротмистром. Когда Витя бросил в бокал для вина четыре звёздочки и налил в него до краёв водки, я лихо, отставив локоть в сторону, чтобы ротмистру лошадь не мешала, в несколько глотков выпил «огненную жидкость».

Выплюнув в ладонь знаки капитанства, демонстрируя их присутствующим за столом, окинул их торжествующим взглядом. Мне показалось, что у болгарской пары лица вытянулись от увиденного. «Знай наших», – подумал я тогда. Силы в этот вечер я не рассчитал, но приобрел бесценный опыт. Признаюсь, такое количество водки зараз я выпивал впервые, но желание пофасонить и выпендриться лишало меня здравомыслия.

Переносимость спиртного у меня была невысокая. Как говорят наркологи, толерантность к этанолу ещё не сформировалась. Обычно к алкоголю я всегда относился сдержанно и выпивал в меру. Витя, по прозвищу Сакс, заботливо протянул мне на вилке изящно разрезанный солёный огурец, но я отвел его руку в сторону со словами: «После первой – не закусываю». Болгарин захихикал. Я понял: в Софии тоже крутили фильм Бондарчука «Судьба человека». Это был своеобразный пароль, по которому при застолье мы узнавали наше поколение.

Затем мой взор стал нечетким и зыбким, а голова затуманилась. Метаморфоза была налицо: я стал уже ни я. Мой двойник – "мой-капитан" поднялся из-за стола. На плохом английском сказал сквозь зубы: «Ай эм сори, ай вонт ту би консалтинг вис миссис Браун». И через зал направился в туалет. Каждый шаг "моему-капитану" давался с трудом, так как пол почему-то поднимался ему навстречу, и он последними усилиями удерживал равновесие. Что-то внутри с судорогами просилось наружу. Сакс подхватил "моего-капитана" под руку и сопроводил до кабинок туалета.

Они как назло оказались заняты. Но когда помимо своей воли "мой-капитан" издал звук откуда-то изнутри, похожий на призывный рык: «ЭЭЭЭЭ!», одна из кабинок распахнулась. Из неё выскочил испуганный негр. «Сори, миссис Браун», – успел произнести мой-капитан перед тем как сработал ещё сохранённый рвотный рефлекс. Негр покинул туалетную комнату с ужасом на лице, не понимая, что происходит. Об этом позже рассказывал Сакс. О происходящем "мой-капитан" помнил смутно. Когда умывшись холодной водой и обретя первоначальное состояние, я возвращался в зал ресторана, Сакс сострил: «Теперь ты точно ка-пи-тан, так как всё старлейство из тебя вышло, – и добавил с ехидцей. – Это могут подтвердить … международные наблюдатели».
 
Часть 6. Капитана и движение выше.

Всякий из армейской среды осознаёт: погон с четырьмя звёздочками являлся некоторым водоразделом между младшими и старшими офицерами, и эту преграду мне ещё предстояло преодолеть. Это тот случай, когда во время капитанства количество приобретало некое новое качество. Если к офицерам с одной, двумя и тремя звёздами обращались: «товарищи лейтенанты», то капитаны на этот призыв никак не реагировали, и, как говориться, «курили в стороне». Новое моё звание соответствовало должностям: командира роты или артиллерийской батарее, начальника медицинского пункта полка или врача ординатора в дивизионном госпитале.

Продвижение по службе всегда заботило каждого офицера и обычно очередному воинскому званию предшествовало назначение на соответствующую вышестоящую должность и передо мной встала дилемма: или «трудоустраиваться» в госпитале врачом-специалистом-психиатром; или продолжать службу в системе медицинской администрации, то есть становится начмедом части. В последнем случае развивать кипучую деятельность по линии организации медицинской службы разных её уровней, поднимаясь по карьерной лестнице. Административная деятельность меня совершенно не прельщала, так как уводила в сторону от лечебной работы, к которой я всей душой стремился. К тому же я рано усвоил, услышанное от старших товарищей, расхожее мнение: «нет больших сволочей, чем администраторы из врачей», – и по наивности сразу в это поверил. В последствии, я неоднократно убеждался в обратном. Многие из медицинских «командиров», с которыми мне пришлось взаимодействовать, оказались, не только прекрасными администраторами, но и симпатичными, адекватными людьми, по крайней мере для меня. Это начальники госпиталя, под началом которых я трудился в Мирном, полковники медицинской службы: Хачатуров С.Б., Шуть А.Д., и Клементьев А.А.

В конце 1983 начале 1984 годов решалась моя судьба – перевод в Мирнинский 600-коечный госпиталь в/ч 42680 психиатром. Обстоятельства складывались сначала довольно благоприятно, хотя и с некоторыми трудностями и разочарованиями. Как раз в это время в психиатрическом отделении была введена должность ординатора (вилка – капитан-майор, которая меня вполне устраивала). Её введение было сопряжено с тем, что в психиатрическом отделении нашего отдалённого гарнизона в то время проводились амбулаторные и стационарные судебно-психиатрические экспертизы, а для их более убедительного заключения требовались подписи трех психиатров.

Часть 7. Нужен ли капитан психиатрии?

Я понимал, что необходимо предпринять какие-то действия, так как над госпиталем уже звучала команда, которую слышали некоторые войсковые врачи, желающие стать психиатрами: «На рубеж атаки! В направлении отдельного зеленого забора! Справа, слева, по одному! Короткими перебежками! Вперед!» И я, поддавшись этому императиву, поспешил в отделение, скрывавшееся за высоким забором, выкрашенным в популярный в армии цвет.

Между мной и начальником отделения подполковником Строчеком состоялся следующий короткий диалог.
– Максим Акимович, я узнал, что в отделении введена должность ординатора, могу ли я на неё рассчитывать?
– Нет, Сергей, рассчитывать не можешь, на неё планируется другой человек – Петя Швец.

«Петр Александрович Швец, старший лейтенант, всего третий год на полигоне, без специализации по психиатрии, а уже обошел меня на дистанции, порвав грудью финишную ленточку на входе в сумасшедший дом. Вот это спринт! Интересно, кто помог ему стартовать?» – пронеслось у меня в голове. Увидев на моем лице выражение недоумения, начальник психиатрического отделения разъяснил.

– Над твоей кандидатурой я пока думаю, возможно, ты не знаешь, но должно освободиться место старшего ординатора. Борис Федоров переводится в Ленинград.

При этом я заметил, как подполковник сглотнул слюну. «Слюну пускаете», – подумал я. – Хотели бы оказаться на его месте. Кто же о Питере не мечтает? Но не у всех такие связи, как у Федорова. Да, Максим Акимович, не прошли вы проверку на моём полиграфе».

Позже Строчек мне признался, что Боря обещал похлопотать о его переводе в Ленинград, но что-то там не получилось или просто Федоров его обманул. Обещания тех, кто уходил на «теплые» места с периферии в центр, недорого стоили, хотя в эти обещания многие, даже самые искушенные реалисты и циники, верили. Обман, пусть даже неумышленный, смешанный с надеждой – блюдо желанное и не скоропортящееся. В армии, как я убедился, было полно непреднамеренной лжи: говорили не то, что думали; делали не то, что говорили, обещали не то, что могли выполнить, выполняли не то и не так, как хотелось.

– Максим Акимович, – заметил я перед тем, как попрощаться, – при выборе меня… в моем лице вы получите добросовестного помощника.
Наивный, я полагал, что эти заверения сыграют положительную роль в выборе моей кандидатуры, но в ответ услышал.
– Сергей, мне помощник не нужен, мне необходим самостоятельно работающий психиатр. Пока. Заходи, когда появится возможность.

Я уже знал из разговора со Строчеком, на место старшего ординатора – «Справа, слева, по одному. Короткими перебежками» – уже подбирались: военно-строительный врач Дуров со специализацией по психиатрии и наркологии и ещё – майор с дальней площадки полигона, его фамилию наш главный психиатр мне не назвал и добавил:
"У него тоже есть специализация по психиатрии".

Я вышел за зелёный забор в полной растерянности. В голове звучало вырванное из контекста: «Мне помощник не нужен». Настроение было прескверное. Я не знал, что предпринять. Весь конец 83-го и начало 84-го годов пребывал в подвешенном состоянии. В апреле 1984 года назначение капитана Десимона старшим ординатором психиатрического отделения наконец состоялось.