Жадный Толик

Баба Шура, согнувшись дугой и со сцепленными за спиной руками, неспешно шла по улице, не отвлекаясь от рисунка дороги, словно что-то отыскивала. Иногда старушка  останавливалась и осторожно разгибалась. Её взгляд, скользнув по фасадам домовладений – и будто считав незримые знаки, снова возвращался к полотну дороги, а затем она вновь сгибалась, и продолжала свой путь.  Она чуть было не столкнулась с соседкой. Дородная фигура Валентины выросла буквально в шаге от неё. Валентина с неизменной улыбкой на лице и тихим грудным голосом старушку окликнула:
- Баба Шура, что ты ищешь?
Баба Шура, словно пробудившись, слегка разогнулась. Руки оставила за спиной. Острым взглядом окинула Валентину и  охотно ответила:
- Нина Ивановна три дня на улице не появляется - не знаю, что и думать, тревога за неё не даёт покоя.
В Валентине тоже бродило это беспокойство – ей оно было знакомо… Уступчивый, незлобивый Толик – сын Нины Ивановны ускоренными темпами деградировал. Когда-то славился трудолюбием и золотыми руками - был вхожим в любой дом. Но с годами всё изменилось: он менялся - становился всё ленивее  и злее. Валентина бросила взгляд в сторону высокого забора, выпирающего из ряда других.  От Толика вполне можно было ожидать худого поведения.
- Баба Шура на обратном пути, постучусь и не уйду, пока не откроют ворота. Потом и вам расскажу…
В недавние дни, проходя мимо высокого забора усадьбы Фроловых, каждая не могла не подумать с упрёком о непутёвом Толике. И всё из-за того, что он чересчур плотно, даже подозрительно плотно, сбил забор  из толстых досок - надёжно скрыв от постороннего глаза всё, что творилось во дворе. Незаметно к своим заботам обе соседки добавили регулярный негласный надзор за Ниной Ивановной и её хозяйством. И что ещё хуже  - приходилось регулярно отчитываться перед другими сочувствующими соседями.  С каким-то тяжёлым чувством на душе они разошлись. Каждая – по своим делам.
Баба Шура повернула в сторону своего дома. Она шла семенящей походкой под звуки шаркающих калош о грунтовую дорогу, всё так же вглядываясь в рисунок дороги, словно смотрела кадры интересного фильма…
На обратном пути из магазина Валентина приставила к забору Фроловых сумки, потом долго, не жалея кулаков стучала в вибрирующую калитку. Злобно лаяли собаки с ближайших домов, но к калитке из дома Фроловых никто не выходил. Вот только у своих калиток объявлялись жалостливые соседи и терпеливым молчанием поддерживали интерес Валентины. Не дождавшись перемен, они отчитались перед Валентиной отмашкой руки и затерялись в глубине своих дворов. Валентина вернулась к сумкам, отряхнула каждую от сухих травинок, но, то и дело оглядываясь, заспешила к своему дому.
 На четвертый день, к всеобщему удовлетворению, Нина Ивановна появилась на полянке перед знаменитым глухим забором. Она, низко наклонившись к земле, серпом скашивала на полянке всё, что попадало под руку: осоку с высокими метёлками, пырей с острыми краями распущенных семенных коробочек, лопухи с цепляющимися и колючими головками. Она была одета как обычно: на голове - белый платок, завязанный под подбородком, неизменное длинное платье в мелкий цветочек с тёмным передником-фартуком - обязательным  атрибутом, поддерживающим старый уклад. Рядом с разрастающейся горкой скошенной травы суетилась белая козочка.  Компания по заготовке сена шла неспешно: она  голой жилистой  рукой захватывала очередной пучок травы, ловко срезала его серпом и клала в кучу – и так раз за разом.
Белая козочка, белый платок, маячили  на улице  до обеда.  Вот так Нина Ивановна в одиночку скосила всю лужайку, сама уложила  траву в мешки, снесла их во двор, а Толик так и не появился. Нина Ивановна никогда не просила помощи ни у внуков, ни у соседской детворы – даже в воспитательных целях. Пятидесятипятилетний Толик, у которого после употребления спиртного развязывался язык, прилюдно осуждал мать. Он упрекал её в жадности к работе или жадность к неучтённым природным ресурсам, которые с трех сторон наступали на владения Фроловых и бередили расчетливую душу.
Как только старушка ухватила рукой узел на последнем мешке и резко притянула верёвку, готовясь увести с собой суетливую блеющую козочку,  к ней подошла Валентина.
-Нина Ивановна, потеряли мы вас! Вы болели? - участливо спросила, всем видом показывая обеспокоенность.
Валентина знала, что старушку вызывать на откровенность – всё равно, что вмешиваться в её работу, - считалось делом сложным.  Нина Ивановна на разговор вышла, заложив руку за спину, чтобы немного расслабить напряжённую спину – чем немало удивила Валентину.
-Пока Толика нет, Валюша, я всё время в доме прибиралась, - с горечью добавила, махнув рукой: - некогда было на улицу выходить...
-А Толик-то где? - не скрывая любопытства, поинтересовалась Валентина.
-Толик в больнице. Отравился чем-то, – сказала сухо, без сожаления в голосе.
Толик самый младший из её детей был неустроен в жизни. Он часто задерживался у приятелей – таких же неустроенных и сильно-пьющих, и старушке приходилось искать его до темноты. Чаще сына находила совсем недалеко от дома - среди зарослей тальника в холодных мокрых канавах. Так и заработал Толик туберкулез лёгких.  Ответ старушки любопытство не пригасил. Валентина, вглядываясь в лицо Нины Ивановны, ожидала увидеть хотя бы тень беспокойства за сына, посетовала:
-Получается: уже одиннадцатый пострадал?
Нина Ивановна совсем разогнулась и подпёрла руками бока от удивления.
- От чего?
- Понятно же, что от осетинского спирта мужики травятся.
-Нет, Валюша, у нас другая история.
Обе соседки, не сговариваясь, пошли к забору. Возле него надёжно была вкопана узенькая скамеечка – они молча сели на неё. Белая козочка, воткнувшись рожками в колени хозяйки, замерла, словно хотела услышать эту самую историю.
-Я же стала прятать бутылки с водкой в кадки с капустой. Везде ведь, паразит, находит - и в сенях, и в стайке. Мало того, он начал выносить из дома хрусталь, который я насобирала, пока сестра работала в магазине, - и продавать его за спирт. Мой хрусталь теперь, Валюша, не в шкафу красуется – пришлось его в землю закопать. Твой на свету играет да гостей радует – ты им  хвастаешься. А мой - под землёй лежит, как клад какой! Боюсь даже дочерям сказать, где спрятано, чтобы он их не донимал.
Обе дочери жили недалеко от Нины Ивановны, брата жалели, потому что помнили его другим: спокойным, жалостливым, работящим.
- Сама стала покупать ему чекушки с водкой. Чтобы, как другие не спиртом этим, будь он неладен, не травился.
Валентина была вдовой, как многие женщины в шахтёрском посёлке,  растила двоих сыновей в строгости: не позволяла лениться или с ленивыми приятелями хороводиться. Не сдержалась - старую приятельницу решила образумить:
- Зря вы, Нина Ивановна, ему потакаете, ноги свои не жалеете. 
Словно этого заслуженного замечания старушка и ждала, чтобы признаться в просчёте, ответила:
- Вот других лечу, а с сыном не могу совладать.
Нина Ивановна на посёлке считалась лучшей целительницей, бралась за такие болезни, за которые официальная медицина не хотела отвечать.
- Толик-то никак не хотел врачам Неотложки признаваться – чем отравился.
-А вы знаете? - перейдя на шёпот, спросила Валентина.
Нина Ивановна глубоко вздохнула, положила серп на землю у лавки, начала рассказ:
- Одноклассница позвала Толика ремонт двери сделать, сама ушла в магазин. Он увидел на столе бутылку с этикеткой «Коньяк» да и цветом напиток схожий, не удержался - заглотнул. – Нина Ивановна дёрнула за веревку, отвлекая белую козочку от задумчивости, начала наматывать верёвку на руку, продолжила, - Наталья увидела лужу на полу, сразу поняла. Прибежала сказать, что в той бутылке было удобрение. Он слышал, но смолчал. Мне признался, что сразу выплюнул. Знаешь же какой он жадный до выпивки, а, может, переживал сильно, что его  хотели отравить. Сильно мучился…