16. Павел Суровой Тень золотой герцогини

ГЛАВА XV. «Испанский сапог» дипломатии
В ту ночь в её кабинете в отеле де Шеврез не горело каминов — дрова стали дороже жемчуга. Мари сидела за столом, закутанная в тяжелую дорожную соболью шубу, и её перо лихорадочно летало по бумаге, запечатывая судьбу Франции в узкие конверты.
Предательство как спасение
— Мари, остановись, — я положил руку на её запястье, прерывая бег пера. — Это письмо адресовано эрцгерцогу Леопольду. Ты зовешь испанцев? Врагов, с которыми мы сражаемся тридцать лет?
Она подняла на меня взгляд. В нем не было безумия Фронды — только холодный, зеркальный блеск политического игрока, который идет   ва-банк.
— Франция — это я, Жан-Луи. А этот итальянец — опухоль на её теле. Если чтобы вырезать Мазарини, мне нужны испанские терции, я впущу их. Пусть они ударят со стороны Фландрии. Когда испанцы займут Шампань, у Джулио не останется иного выбора, кроме как бежать.
— Это измена, Мари, — мой голос сорвался на шепот. — Ришелье казнил за меньшее. Ты открываешь ворота тем, кто убивал твоих же солдат под Рокруа.
— Ришелье мертв! — она вскочила, и шуба соскользнула с её плеч. — А я хочу жить! Ты думаешь, Мазарини пощадит нас, когда Париж сдастся? Он не Ришелье, он не предложит тебе честный бой. Он сгноит тебя в яме, а меня выдаст замуж за какого-нибудь португальского конюха. Я не дам ему этой радости.
Теневой курьер
Она протянула мне письмо. Оно пахло амброй, но внутри была смерть.
— Жан-Луи, ты — единственный, кому я верю. Мои «невидимые пажи» перехвачены д’Артаньяном. Тебе нужно прорваться через кольцо Конде. У тебя мушкетерский плащ, ты знаешь все тропы. Доставь это в лагерь эрцгерцога.
Я смотрел на письмо в своей руке. Это был «испанский сапог» — орудие пытки, которое Мари надевала на горло собственной родине.
— Ты просишь меня стать предателем, — произнес я, чувствуя, как внутри что-то надламывается. — Я защищал тебя от пуль, от толпы, от кардиналов. Но теперь ты просишь меня защитить тебя от Франции.
— Я прошу тебя спасти нас, — она подошла вплотную, её дыхание коснулось моих губ. — Мазарини крадет золото Франции, это правда. Но если мы проиграем сейчас, он украдет наше будущее. Испанцы уйдут, когда я им прикажу. Я — Шеврез, Жан! Моё слово для Мадрида весит больше, чем все указы этого временщика.
Выбор мушкетера
Я вышел из её покоев в холодную парижскую ночь. Под седлом у меня был верный конь, а за пазухой — письмо, которое могло сжечь Париж дотла.
Я скакал через Сент-Антуанское предместье, мимо тех самых баррикад, где мы любили друг друга под багровым небом. Я видел лица спящих ополченцев — голодных, обманутых, верящих в «добрую герцогиню».
«Мазарини крадет золото Франции, но ты, Мари, крадешь её честь», — эта мысль жгла меня сильнее, чем морозный ветер.
Я добрался до передовой линии. Впереди, в тумане, горели костры королевских войск. Я вытащил письмо. Я мог бросить его в костер. Я мог повернуть назад. Но я вспомнил её глаза в ту ночь на соломе — глаза женщины, которая не умеет проигрывать.
Я пришпорил коня и растворился в темноте, унося с собой тайну самого опасного союза в истории Фронды. В ту ночь я перестал быть мушкетером Франции. Я стал тенью мадам де Шеврез.
Холодный ветер с Сены завывал в щелях разбитых окон, как старая вдова на пепелище. Я сидел в караулке у заставы Сен-Мартен, сжимая в руках измятый пакет. На сургуче еще сохранился оттиск ее перстня — та самая дерзкая роза дома Роган, которая прежде казалась мне символом свободы, а теперь жгла ладонь, как раскаленное клеймо.
Я перехватил этого гонца час назад. Мальчишка из ее «невидимых пажей» не успел даже вскрикнуть, когда я вытащил его из подворотни. Он думал, что несет очередную любовную записку к одному из вождей Фронды. Глупец. Он нес приговор Франции.