Пасхальная сказка

С торца местного магазина окошко было открыто, в нём торчал поддон с куличами, облитыми белой глазурью — завтра Пасха, и вечерняя торговля была в самом разгаре. Сорока Авдотья, оглядевшись по сторонам, подалась вперёд, уселась на край поддона, да и давай клевать кулич. Крошки сыпались, сорока скользила, махала крыльями, но не переставала делать своё дело. Когда из-за угла показался запыхавшийся грузчик, она выхватила кусок мякиша, взмахнула крыльями, да и была такова.
Авдотья далеко не полетела, пристроилась на ветке старого тополя возле небольшого храма Святого Василия доклёвывать свою добычу. Тёплые апрельские сумерки уже опускались на город. Здесь же чуть повыше Авдотьи сидела старая ворона Мотя. Она не любила общество себе подобных, но не удержалась, уж очень кусок кулича заинтересовал. Мотя слетела к сороке и каркнула. Авдотья отпрыгнула от мякиша, застрекотала:
— Старая хрычовка, напугала как!
— Чего это у тебя? — спросила Мотя, — дай попробовать!
— Пробуй. Я сегодня добрая. Все сегодня добрые!
— Это почему? — удивилась Мотя.
— Праздник завтра, угощаю!
Мотя клюнула пару раз. Остановилась, в гортани сладостно пощипывало.
— Ты откуда про праздник знаешь? — не унималась она.
— От людей слышала. Человеческую речь с рождения понимаю, такая родилась. А как вылупилась, Господь сказал: «Быть тебе Авдотьей!», и покрестил даже. Вот и подумала: вольно, сытно, тепло мне будет на земле. И сорочата родились — трое, такие горластые, красивые — все в меня! С гнезда ещё не вылетели — разорили пацанята местные, не смогла их уберечь.
Мотя, пока речь сорочью слушала, мякиш доела, нахохлилась.
— Да я тоже речь людскую понимаю, — призналась она. — Рядом с храмом, видишь, дом большой стоит за забором высоким? Щами там пахнет тёплыми. С малолетства в том дворе околачиваюсь. Всё со стариками да старухами. Посижу, послушаю их житьё-бытьё, и думаю: уж лучше одной.
— Да неужто люди хуже нашего живут? — полюбопытствовала Авдотья.
— Я вот тебе старика одного покажу. Всё ходит и ходит один по двору тому, голову к небу запрокинет и шепчет чего-то, а то и молчит подолгу. Глянь сама.
Мотя коротко взмахнула крыльями, и Авдотья сорвалась следом. Они сели на забор. Двор был пустой, тихий. Старик стоял у крыльца, глядя в небо, — не шевелился. Авдотья наклонила голову, рассматривая его то одним глазом, то другим.
— Ишь, чего высмотрел? — шепнула она Моте. — Там же только облака серые.
Авдотья взглянула на свои лапы. Белые крошки глазури, прилипшие у магазина, засветились в сумерках. Она тряхнула крылом, и сахарная пыльца посыпалась вниз. Старик вздрогнул, посмотрел на свои плечи, а потом — на птиц.
— Ишь ты, — тихо сказал он. — Белое...
Он протянул ладонь, но Авдотья уже сорвалась с места. Её внимание привлекло движение за другим забором, у самого храма. На ступенях в тени колонн сидела женщина. Она не заходила внутрь — просто замерла, ссутулившись. В руках у неё была небольшая синяя шапочка. Из распахнутых дверей на церковный двор протянулся золотой луч, и в этом свете шапочка казалась пронзительно-голубой, точно лоскуток дневного неба.
— Душа у неё замёрзла, — отозвалась Мотя, приземляясь рядом. — Сын у неё был. Третий день здесь она сидит. Думает, наверное, что там всё и кончилось. В земле.
Авдотья посмотрела на синюю шапочку, потом вспомнила про старика, который всё еще стоял на том же месте. В памяти всплыли пустые скорлупки в разоренном гнезде. Сорока замерла, а потом резко спикировала, выхватила синее пятнышко из рук оцепеневшей женщины и понесла добычу через забор.
— Эй! Стой! — крикнула женщина, впервые за три дня срываясь с места.
Авдотья бросила шапочку прямо под ноги старику. Тот медленно наклонился, поднял её и замер, сжимая мягкую шерсть пальцами, будто боясь, что видение исчезнет.Руки, привыкшие к пустоте, вдруг ощутили чужое тепло. В тот же миг к калитке подбежала женщина. Она вцепилась в железные прутья, глядя на свои пустые ладони, а потом — на его, в которых теперь была синяя шерсть. Старик поднял голову. Они стояли друг против друга, разделенные забором, и эта тёплая синева в его руках связывала их крепче любых слов.
В ту же секунду над городом грохнул колокол. Звук пошёл волной, прижал перья к телу. Из дверей храма выплеснулся свет, и всё вокруг — забор, щербатый асфальт церковного двора и лица людей — вдруг стало ослепительно-белым. Точь-в-точь как та глазурь на куличах.
Авдотья замерла. В гуле колоколов, совсем рядом, кто-то тонко и радостно пискнул. Так пищат птенцы на рассвете. Но в этом писке не было голода — только радость, будто они наконец-то встали на крыло и зовут её за собой.
Авдотья глянула на Мотю. Старая ворона под луной сидела вся серебряная.
— Мотя, смотри, — сорока дёрнула подругу за крыло. — Всё побелело. И они теперь... светятся.
Старик улыбался женщине. Он больше не караулил небо. Авдотья замерла, глядя, как пальцы женщины коснулись ладони старика, забирая шапочку, и как их руки у калитки на мгновение стали единым целым. Внутри у сороки стало тихо-тихо. Будто кто-то погладил её по голове. Наконец-то её имя, Авдотья, прозвучало в полную силу, заполняя собой всю ночь. Она вдруг увидела своё гнездо — там, на старом тополе. Оно больше не зияло чернотой, оно снова было полно жизни и до самых краёв залито тем же белым светом. В этом свете ничего не пропало насовсем. Она взмахнула крыльями и полетела к храму, туда, где свет был гуще, а воздух теплее и слаще. Теперь она знала: никто никуда не делся. Всё вокруг стало одним большим куличом — белым, праздничным и общим.

___________________________________________________
Имя Авдотья (народная форма греческого имени Евдокия) означает «Благоволение» или «Добрая воля».
Имя Мотя (Матрена) — с латыни «мать», «почтенная дама».