Тайны щучьего зуба Гл 23. Белки, саман, гребешок

Глава 23. Белки, саман, гребешок…

Не спалось. За окном утро. Лес щебечет на разные голоса – свиристелями, синицами, кукушками, рябчиками, под барабанную дробь дятлов, звучат аккорды ворон, клеста и кедровок. Виктор притворил плотнее дверь избы, покой.
На спине лежать неудобно, да и нос забит козюлями, простыл от холодной ночи, проведенной на болоте. Моему носу, для выздоровления, сейчас требуется тепло, иначе, приходится дышать ртом. Для этого накрыл лицо курткой, через минуту стало легче, он задышал, но – воздух, входящий в носоглотку оказался неприятно кислым от запаха пота, пропитавшего куртку изнутри.
Выход из этого положения один: улегся на бок, перед глазами стенка бревенчатая, она удерживает от моего дыхания теплый воздух, который вдыхаю. Смотрю на стену, во многих ее местах метки. Одни из них – ровные дырки-домики, или правильнее сказать – столовые короедов. В некоторых местах есть полоски продольные, словно фрезой прорезанные, это след того же короеда, проползавшего под самой корой, вдоль ее. А местами, широкие дыры, неглубокие, как жерло от вулканов. Из этих мест росли ветки.
А вот трещина, и в ней, судя по остаткам плотной паутины, откладывала свои яйца какая-нибудь паучиха…
А это. Это?
Передо мною Олег Барзилевич, смотрит строго и шепчет:
– Вот ты не понимаешь, каким богатством обладаешь. Ты же, пойми, одна капля живой воды, стоит миллион. Нет, такое дорогое лекарство нужно ни какому-нибудь Федьке-дворнику или Ваське-таксисту, а тем, у кого бабок полные карманы. Вот, кто жизнь свою ценит!
– А он, что, поверит мне, что это та самая вода, которая ему жизнь продлит? – Спрашиваю у Олега.
– Ха, Ванька, ты дурак. Как всегда! Сколько тебе говорить, принеси мне бочку ее, и будешь жить от пуза, на процентики от нее.
– Ваня, – кричит Петрович, – повернись на бок, храпишь.
– Да, блин, не мешай, – обозлился я, перевернулся со спины на бок. О, а куда делся Барзилевич? Только был же здесь передо мною. – Барзилевич!
– Я здесь, не кричи. – откликнулся тот. – Я нашему Главе города дал три капли, на тебе рубль, заработал.
– Рубль? Так сегодня на него и спичек не купишь? – Удивляюсь жадности Олега.
– Так, копейка рубль бережет, – отвечает он, – а рубль – два рубля бережет. Наскребешь их, и будет у тебя лимон. Нам с тобой, что главное, чтобы никто не знал, где родник с этой водой, а только я и ты. Молчи!
– Ну, разоспался, смотрю, – разбудил меня Петрович. – Чего-то сон у тебя был неспокойный, все бубнил и бубнил, спорил с кем-то, что ли?
– Да, – отмахнулся я, – чего только не приснится.
– Пойди, умойся, освежись. Хватит, Ваня, хватит спать, а то ночью, как сыч будешь потом сидеть. Как пить дать.
Я потянулся, аж кости захрустели в плечах и в спине.
– Сколько натикало-то, Витя? – Интересуюсь.
– Второй час дня.
Умывался я в ручье, обливаясь по пояс. Обтираться не стал, воздух теплый, градусов пятнадцать. Уселся на корягу и слушаю мир. Какой он здесь разнообразный. Каждое дерево, кустик, торчащее корневище из земли, мшаник, паутина, муравейник – красота неимоверная. Только приглядись к ним, и ты зачарован их необычными формами. Вот деревья, к примеру, смотришь сквозь них в лес – столбы сосновые, а приглядишься к каждому дереву, разные они.
Здесь сосна ровная толще, чем та, что рядом, и кора у них разная. У этой, что ближе, она светло-коричневая, с полупрозрачными окончаниями, а на той – без них. У той, кора, как у черепахи панцирь, каждый ее «кирпичик» имеет вжатые стороны. Только у черепахи они имеют полуквадратные линии, а здесь больше похожие на ромбообразные, с округленными уголками. Хм.
А там стоит ель лопоухая, у которой ветки ободранные. Нижние – сухие, почерневшие, опустились своими кончиками в землю. А те, что выше, еще живые, зеленого цвета, но на их «юбках» – рядах веток, что растут вокруг ствола, по два-три отростка не хватает. Полны только те «юбочки», что на самом верху, и не опущены они, а наоборот их кончики вверх тянутся, к лучам солнца, к лучам жизни.
Привлекли внимание, шумно бегающее по деревьям беличье семейство. Кто-то из этих зверьков, наверное, мамка с папкой. А почему и нет, вон, сколько их носится. Раз, два, три, четыре, пять,  так-так, ше-сть. Сбился со счета, бегают друг за другом со скоростью – по стволам, по веткам, что затрудняет возможность их сосчитать. Сколько же их самом деле? Раз-два-три-четыре...
А вот две белки, на самом верху, сцепились между собою, дерутся, кричат. Может это отцы от разных семейств? Кто знает?
Большой ворон, усевшийся напротив них на соседнем дереве, спугнул белок, тут же разбежавшихся в разные стороны. Наверное, вороны испугались, птица крупная, смотрит по сторонам, кратко каркая – каак-как-каак.
Может что-то ты, дружище, хочешь мне сказать, а?
– Как-каак-как, – продолжает он каркать.
– Не понял, разъясни, – прошу его.
А он, видно, поняв, что я не знаю его языка, улетел.
Смотрю дальше, а там еще одно семейство белок. Белок? Ой, ошибся, это семейство бурундуков, полосатые белки. Им не до игры, занимаются заготовкой осеннего урожая на зиму: ягод, шишек, таская их наверх из-под дерева, и с травы. Интересно, как они уживаются с белками?
Осматриваю деревья, ища ответа, и нахожу его: что на соснах, что на елях, шишек много, всем хватит на зиму. Поэтому и уживаются.
Спускаюсь к ручью, и наполняю флягу водой. Холодная, на вкус – с кислинкой, по запаху  немножко отдает торфом. Ну и прекрасно, она-то лесная, а значит витаминная. Делаю еще несколько больших глотков воды из фляги, и вдыхаю прохладный воздух полной грудью. Хороша жизнь и жить хорошо!
Сегодня, наверное, у нас день отдыха. Куда бы прогуляться? Может по своим старым охотничьим местам пройтись, через выруб к сопке, или…
– Ваня, – окликает меня Виктор. Он рядом, в десяти шагах, – надо бы избу подлатать. Уже не тот у меня возраст, чтоб новый сруб ставить. Здесь болото рядом, бережок его сухой. Поможешь набрать глины?

– 2 –

Ковер ряски устилал большую поляну, по краям которой выставил свои пики хвощ.
– Это вода?
– Да. В этом месте глубина большая, яма, – вздохнул Петрович.
– А чего вздыхаешь-то?
– Так все неизвестное всегда притягивает к себе, как пить дать. Не искупнись, а то, кто его знает, выпустит ли.
Ищу какую-нибудь длинную палку, в виде старого  и ссохшегося деревца. Оно невдалеке, сосенка в два-три моих роста, ствол ее внизу толщиной – сантиметров с двадцать, выше – поуже.
Думал, вытащу его из земли в два счета, но нет, не поддается никаким моим попыткам даже наклонить его, не то, что сломать, не смог.
– Живая, – услышал слова Виктора.
– Кто живая, Петрович? – Не понял я.
– Живая вода.
– В смысле?
– Смотри.
Я вернулся к «яме» и смотрю в то место, на которое показывает Груздев. Прав он, листочки ряски колышутся, такое впечатление, что под ними рыба стоит и шевелит своим хвостом с плавниками. Ну, а, что еще может быть под ряской. Это растение, состоящее из одного-двух листочков, под которыми растут корешки. Ряска чувствительна на легкие колебания воды. А что еще может быть под ней вместо рыбы? Жук-плавунец, к примеру, паук, что еще?
Вода под ряской темная, на вид, даже черной, кажется, как смола.
– Это же не старица, Петрович? – Интересуюсь.
– А чего так думаешь?
– Ну, не знаю. Болото, на вид, сухое, реки нет. Это, одно и тоже болото, над которым там туча стоит?
– Оно, оно самое. Слышал я от Владимира Петровича, что под ним река.
– А кто это, Владимир Петрович?
– Ну, он, короче, чекистом в нашем поселке был. А, как на пенсию вышел, был председателем нашего поселкового совета.
– А-а, помню, помню такого, седенький такой, к нам на работу приходил, рассказывал про войну. А что за речка-то здесь?
– Речка, как речка. Таких у нас пруд пруди, вспомни Пурху, по которой плыли: раз и исчезла
– Ну да, ну да, а почему бы и нет, – соглашаюсь. ¬– Значит, она в этом болоте еще где-то наружу выходит?
– Не проверял, хотя, там и там пару раз в ноябре-декабре искупался. Когда переходил его. Чуть дальше, такая же яма, так эти водяные окна Столет называет.
Так, что, Ваня, будь осторожен, попадешь в нее, и ахнуть не успеешь, утянет.
Вода в том самом месте, где «подтанцовывала» ряска, вплеснулась, и забилась на ее поверхности змейка, черная гадючка и – исчезла.
– Не ошибся, как пить дать, рыба.
– Витя, объясни! – С дрожью в голосе обратился я к Груздеву. – Змея же была, что не видел?
– Так вот гадюка плыла, видел? Ну, пока говорили, она плыла, а рыба ее и схватила, как пить дать.
– А может и такая же гадюка?
– Та, ладно, – махнул рукой Витька. Не любит он спорить.
Вокруг «ямы» с ряской сухой бережок оказался. Чтобы добраться до пласта глины, вывернули наружу толстый слой серого мшаника с травой, с узлами корневищ. Вырубали его топором, да ножом. Делая это, не только извазюкались и вымочились, как говорится, с ног до головы, но и грязи наелись досыта.
Глина твердая, поддается лезвию ножа нелегко, с сильным нажимом. Терпения у Витьки было предостаточно, чтобы нарезать ее с ведро. Хорошо то, что целлофановый пакет, в который ее клали, крепок был, донес его до избы, не порвав.

– 3 –

В бадью уложили саман – смесь нарубленного хвороста с песком и мелкими кусочками глины, хорошенько размешивая эту массу руками. Воды в этот «тесто» добавляли по самой малости, чтобы не нарушить пропорцию ее вязкости.
Занимались этим делом с передышкой, меняясь. Смены становились все короче и короче, потому что руки быстро уставали: не только пальцы, становились не управляемыми, а и кистях ладоней, за ними и локтевые суставы.
Наконец раствор готов. Груздев, скатал из него колобок, и кинул его с силой на бревно, на скате которого он не удержался, сполз вниз. По вмятинам, оставленным на его глине, не потрескалась, значит больше добавлять в него влаги никчему, как и глины с песком.
Самана на заделку широких трещин, образовавшихся в нижней части бревенчатой стены, хватило только в одном месте, что у входной двери. Остаток – три горсти, собрал его и осматриваю комнату, что еще можно заделать в ней. Ага, в нижнем уголке отверстие, напоминающее раковину, оставленную сучком, выпавшим из ствола дерева. Наклонился, замазываю его. Хватило, даже еще что-то твердой осталось. А-а, это кусок дерева, по конфигурации своей – плоская щепа.
Почистил пальцами ее, поднес к горящей свече, осматриваю. Заинтересовал ее вид, напоминающий ребра в виде зубчиков, отдаленных друг от друга на несколько миллиметров, как у расчески. Показываю его Петровичу.
Витьку она тоже заинтересовала, внимательно рассматривает щепу:
– Вроде она костяная, – сделал предположение он. – Гребень, что ли? Это же не дерево, а кость. Самая настоящая, как пить дать.
В дверной проем с шумом вваливается Столет:
– Не здали! Пил-ойка пришла-а, – рычит он, рассмеявшись от души.
Взял из рук Петровича находку, зацокав языком, воскликнул:
– Ой-то, как у бабки моея была, – улыбается. – Падарисъ?
Ну как доброму гостю отказать.
¬– Пара, Пестсровича сбираться нам. Оленя пришла, дождь завтра собирастса буде. Сама время через болото идти. Пастом оленька не пойдет, ему дышать нада.
– Так завтра?
– Та, ессее нет. Пашли кусасть, пашли.
От Столета энергия через край идет, а у меня от своей уже и след простыл. Хочется забраться на нары и погрузиться в сон. Но, Столет знает ключик от моей лени, знает.
– Ты, Ванька-то, помоги Чачу мять, тут, – и бьет меня рукой по плечу. – Плачет, мять надо, болит тут. Говорит, ты умеешь. Пашли, пашли. – и ухватив меня за рукав, потащил на выход. Выталкивает, дверь избы от моего корпуса настежь со скрежетом открывается, и, не понял…
Два зеленых глаза на меня смотрят с темноты. И не два, а две пары, или три. Даже не ожидал, что обладаю такой силищей, с разворота ухватил Столета и внес его назад в избу…
– Что? – С испугом он смотрит на меня.
– Там волки, – кричу я, – волки.
Столет в смех. Ухватил меня за ворот, потащил через свое плечо в сторону, и кричит Витьке:
– Не стреляй олешков, у них глаза зеленый.