Баварский рыцарь

«Баварский рыцарь»

(Повесть 9 из Цикла "Вся дипломатическая рать. 1900 год")

Андрей Меньщиков


Глава 1. Между Мюнхеном и Берлином

Январь 1900 года. Санкт-Петербург. Большая Морская улица.

В особняке баварской миссии на Большой Морской царила атмосфера, которую трудно было встретить в чопорном британском посольстве или суровом германском. Здесь пахло воском, хорошим мюнхенским солодом и старым деревом. Баварцы умели обустраиваться со вкусом, превращая северный Петербург в подобие уютного Мюнхена.

Барон Карл фон Пфеттен-Арнбах сидел в глубоком вольтеровском кресле, рассматривая свежий номер «Правительственного вестника». Он был человеком старой закваски, для которого объединение Германии в 1871 году всё еще казалось досадной поспешностью. Пфеттен-Арнбах служил королю Баварии, и лишь во вторую очередь — императору Вильгельму.

— Фридрих Фридрихович, — негромко произнес барон, не поднимая глаз от газеты. — Посмотрите на этот список. Мы стоим здесь в тени Пруссии. Князь Радолин со своими адъютантами захватил всё внимание прессы. Опперсдорф и Бресслер гремят сапогами по всему городу.

Молодой человек, стоявший у окна, обернулся. Граф Фридрих фон Ортенбург-Тамбах, секретарь миссии, был воплощением аристократической легкости. Его недавнее представление императрице Александре Федоровне в первый день нового года до сих пор обсуждали в салонах.

— Ваше Превосходительство, — Ортенбург-Тамбах улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли прусской заносчивости. — Императрица была чрезвычайно милостива. Она помнит наши земли. Для неё Радолин — это политика Берлина, а мы — это воспоминания о её юности. Мы для неё не дипломаты, мы — связь с тем миром, который она покинула ради русского трона.

Пфеттен-Арнбах наконец поднял взгляд на своего секретаря.

— В этом наша сила, Фридрих. И наша главная опасность. Радолин хочет, чтобы мы стали его глазами в Аничковом дворце и в Гатчине. Он требует, чтобы баварская миссия помогала ему следить за Скоттом и Пенном. Но принц-регент Луитпольд просил меня об обратном: мы должны сохранить доверие Ники и Аликс, не пачкаясь в интригах Берлина.

— Сегодня утром заходил граф Опперсдорф, — Ортенбург-Тамбах нахмурился. — Он очень интересовался, о чем вы говорили с датским посланником Кастеншельдом. Пруссаки боятся «семейного союза» малых стран.

Барон тяжело поднялся, опираясь на резную трость.

— Опперсдорф — солдат. Он видит мир как поле битвы. А мы — рыцари, Фридрих. Мы защищаем честь короля Баварии в этом ледяном городе. Скоро наступит момент, когда нам придется выбирать: остаться верными Берлину или помочь тем, кого пруссаки и англичане хотят принести в жертву.

В этот момент в дверь постучали. Лакей внес письмо на серебряном подносе. Конверт был запечатан личной печатью великого князя Павла Александровича.

— Начинается, — прошептал Пфеттен-Арнбах, вскрывая письмо. — Павел Александрович приглашает нас на охоту. Но я уверен, что между загонами нам предложат обсудить вовсе не кабанов, а те самые китайские свитки, из-за которых Янг-Ю лишился покоя.

Фридрих Ортенбург-Тамбах поправил перчатку.

— Значит, едем, барон?

— Едем, Фридрих. Берите свой лучший штуцер и свою самую вежливую улыбку. Сегодня мы будем баварцами до мозга костей. Пусть пруссаки воюют, а мы будем договариваться.


Глава 2. Гатчинский гон

12 января 1900 года. Гатчинское императорское охотничье хозяйство.

Зимнее утро в Гатчине началось с трубного зова рожков, который казался гулким и торжественным в застывшем воздухе леса. Снег здесь был иного рода, чем в Петербурге — чистый, нетронутый сажей, он искрился так ярко, что слепил глаза даже сквозь прищур. Старые ели, отяжелевшие от инея, стояли подобно молчаливым стражам, охраняющим покой великанов.

Великий князь Павел Александрович умел обставлять охоту с истинно царским размахом. Возле охотничьего домика уже суетились егеря в зеленых кафтанах, лаяли гончие, а на столах, накрытых прямо под навесом, дымились котлы с бульоном и стояли запотевшие графины с горькой настойкой.

Барон Карл фон Пфеттен-Арнбах выглядел в этом окружении удивительно органично. На нем был традиционный баварский охотничий костюм из плотного лодена, украшенный роговыми пуговицами — наряд, который в Мюнхене назвали бы скромным, но здесь, среди мехов и позументов, он подчеркивал его статус человека, знающего толк в настоящем деле, а не в придворном маскараде.

— Посмотри на этот парад, Фридрих, — негромко произнес барон, принимая из рук егеря тяжелый двуствольный штуцер. — Они приехали сюда убивать кабанов, но каждый из них надеется подстрелить соседа.

Граф Фридрих фон Ортенбург-Тамбах, чей парадный мундир сегодня сменился на элегантную куртку с собольей оторочкой, внимательно наблюдал за гостями.

— Сэр Чарльз Скотт привез с собой полковника Виллиамса, — шепнул он. — Британец выглядит так, словно он на прогулке в Гайд-парке, но Виллиамс не сводит глаз с Муравьева. А вон там, у коновязи, наш прусский «друг» Опперсдорф. Кажется, он чем-то крайне недоволен.

Граф Опперсдорф действительно пребывал в дурном расположении духа. Его прусская душа не выносила этой «южной расхлябанности». Он подошел к баварцам, чеканя шаг даже по глубокому снегу.

— Барон, граф, — Опперсдорф коротко кивнул. — Его Сиятельство князь Радолин просил передать, что сегодня — отличный день для того, чтобы продемонстрировать русским единство германского духа. Надеюсь, ваши карабины пристреляны так же точно, как и наши намерения в отношении Китая?

Пфеттен-Арнбах медленно повернулся к пруссаку.

— Граф, на охоте главное — не напугать зверя раньше времени своим грохотом. Бавария всегда предпочитала точный выстрел беспорядочной пальбе.
Разговор был прерван появлением самого Павла Александровича. Великий князь, в расстегнутой шинели, с сигарой в зубах, был воплощением радушия.

— Господа! Лес ждет! — громыхнул он. — Сегодня мы идем на старого секача. Говорят, он хитер, как дипломат, и силен, как целая эскадра. Фридрих Фридрихович, — он приобнял Ортенбург-Тамбаха за плечо, — держитесь поближе ко мне. Мне нужно обсудить с вами один фамильный вопрос из Гессена.

Охота началась. Участники распределились по номерам. Барон Пфеттен-Арнбах оказался на опушке, где вековые сосны смыкались, образуя естественный коридор. Тишина леса мгновенно поглотила звуки голосов, оставив лишь хруст веток и далекое уханье загонщиков.

Через полчаса томительного ожидания из чащи послышался шорох. Но это был не кабан. Со стороны соседнего номера, который занимал сэр Чарльз Скотт, бесшумно, словно призрак, вышел человек. Это был капитан Пенн. Он не должен был быть здесь — в списках приглашенных его имя не значилось.

Пенн замер в десяти шагах от Пфеттен-Арнбаха. Его лицо было скрыто поднятым воротником, но глаза за стеклами очков блестели холодно и расчетливо.

— Барон, — прошептал Пенн, и звук его голоса показался Пфеттену змеиным шипением. — Сэр Чарльз просил передать, что Британия ценит независимость Баварии. Мы знаем, что Радолин давит на вас, требуя доступа к вашим связям при русском дворе. У нас есть информация, что Опперсдорф готовит провокацию, в которой баварская миссия должна сыграть роль козла отпущения.

Пфеттен-Арнбах не опустил штуцер.

— Капитан, вы нарушаете правила охоты. И правила приличия. Зачем вы говорите мне это здесь?

— Потому что в лесу нет свидетелей и нет протокола, — Пенн сделал шаг назад, растворяясь в тенях. — Если завтра на балу вы поддержите позицию Скотта по Маньчжурии, Британия гарантирует, что Мюнхен получит те кредиты, в которых ему отказал Берлин. Подумайте об этом, барон. Пока секач не вышел на ваш номер.

В этот момент в глубине леса раздался выстрел — резкий, сухой. Затем еще один.

Пфеттен-Арнбах остался один. Сердце его билось ровно, но в голове уже складывалась новая, пугающая картина. Он понял, почему Павел Александрович так настойчиво звал Ортенбург-Тамбаха — баварцев пытались растащить по разным углам. Пруссия требовала верности, Британия предлагала золото, а Россия — дружбу, которая могла обернуться кабалой.

Когда через час охотники собрались у трофеев — огромный черный кабан лежал на окровавленном снегу, — Пфеттен-Арнбах встретился взглядом с Ортенбург-Тамбахом. Фридрих едва заметно кивнул. Он тоже о чем-то узнал там, в глубине леса.

— Ну что, господа? — Павел Александрович поднял кубок с вином. — Зверь взят! Но мне кажется, некоторые из вас сегодня целились совсем не в кабана.

Барон Пфеттен-Арнбах промолчал. Он знал, что главная охота только начинается, и теперь его задачей было сделать так, чтобы баварский рыцарь не стал добычей в этом имперском гоне.


Глава 3. Вечерний совет у камина

12 января 1900 года. Санкт-Петербург. Большая Морская улица.

Вечерний Петербург за окнами миссии казался нарисованным тушью на синем шелке — настолько густыми были сумерки, прорезаемые лишь золотыми точками уличных фонарей. Внутри же особняка на Большой Морской царил покой. В камине догорали березовые поленья, источая тонкий, сладковатый дым, а на столе, накрытом к вечернему чаю, в серебряной корзинке лежали брецели, специально выпеченные поваром-баварцем, и дымился густой шоколад с капелькой выдержанного бренди.

Барон Карл фон Пфеттен-Арнбах сменил тяжелый охотничий лоден на домашний бархатный халат цвета спелой вишни. Он сидел, вытянув ноги к огню, и задумчиво вертел в руках пустую чашку. Напротив него, в таком же кресле, расположился граф Фридрих фон Ортенбург-Тамбах.

— Ну что, Фридрих, — негромко произнес барон. — Наш секач на снегу — это пустяк по сравнению с теми сетями, что сплели сегодня в лесу наши союзники. Выкладывай, о чем шептался с тобой Павел Александрович под сенью гатчинских елей?

Ортенбург-Тамбах отставил свой бокал и серьезно посмотрел на наставника.

— Великий князь действовал тонко, барон. Он говорил о чувствах императрицы Александры Федоровны. О том, что она тоскует по Гессену и что баварская миссия для неё — как глоток родного воздуха. Но в конце он добавил: Россия была бы признательна, если бы Мюнхен через свои каналы в Ватикане поспособствовал смягчению позиции католиков в отношении русских интересов на Балканах.

— О, как широко замахнулся наш эстет Павел! — Пфеттен-Арнбах горько усмехнулся. — Русским нужны наши связи в Риме, англичанам — наше молчание в Маньчжурии, а пруссакам — наша кровь на случай войны. Капитан Пенн сегодня в лесу прямо предложил мне британское золото в обмен на предательство Радолина.

Фридрих Фридрихович замер, не донеся брецель до рта.

— Пенн предложил кредиты? Но это же открытый подкуп!

— Это дипломатия «Мира адмиралов», мальчик мой. Здесь всё продается и покупается, если на товаре есть этикетка «государственная необходимость». Пруссия давит на нас, заставляя быть их тенью, а Англия хочет, чтобы мы стали их шпионом внутри германского лагеря.

Барон встал и подошел к окну, глядя на проезжающий мимо экипаж.

— Мы не будем делать ни того, ни другого. Бавария — не пешка, которую можно двигать по доске, пока короли играют в войну. Мы найдем свой путь. Третий путь.

— И через кого мы пойдем? — спросил Ортенбург-Тамбах.

— Через семью, Фридрих. Только через семью. Завтра же вы отправитесь в Аничков дворец к княгине Оболенской. Датский посланник Кастеншельд уже проложил там тропу. Если Александра Федоровна доверяет вам как своему земляку, а Мария Федоровна видит в баварцах противовес «берлинскому солдафонству», то мы сможем передать государю правду о китайском свитке в обход Радолина и Скотта.

Пфеттен-Арнбах повернулся, и в свете гаснущего камина его лицо показалось Ортенбургу лицом древнего рыцаря с герба их рода.

— Мы скажем Ники, что Мюнхен поддерживает его стремление к миру. Что мы не хотим войны ради британских портов или прусской славы. Мы станем тихим голосом совести в этом грохоте амбиций.

— Но Радолин... если он узнает об этом сепаратном маневре? — Ортенбург-Тамбах нахмурился.

— Радолин будет слишком занят дуэлью с Пенном на Лиговке, чтобы заметить, как мы пьем чай у императрицы, — барон подмигнул своему секретарю. — Доедайте свои брецели, Фридрих Фридрихович. Завтра нам понадобятся силы. Мы начинаем баварский маневр, и поверьте, он будет изящнее, чем все ультиматумы сэра Чарльза Скотта.

В кабинете воцарилась уютная тишина, нарушаемая лишь уютным посапыванием старого охотничьего пса у ног барона. Но оба дипломата знали: за этим покоем скрывается начало самой сложной партии в их жизни.


Глава 4. Сиреневый туман ностальгии

13 января 1900 года. Зимний дворец. Сиреневый кабинет императрицы.

Сиреневый кабинет Александры Федоровны был местом, куда редко проникал холодный ветер петербургской политики. Здесь, среди обивки цвета увядающей лаванды и неистребимого аромата белых лилий — любимых цветов государыни, — время замирало. Стены, украшенные акварелями с видами Дармштадта, казались окнами в иную жизнь, более простую и честную, чем та, что кипела за дверями Зимнего дворца.

Граф Фридрих фон Ортенбург-Тамбах стоял у порога, ожидая, пока фрейлина доложит о его прибытии. На нем был безупречный визитный сюртук, а в руках он держал небольшую коробку, обтянутую синим бархатом — подарок из Мюнхена, призванный стать ключом к сердцу Аликс.

— Фридрих Фридрихович, проходите, — раздался мягкий, чуть певучий голос.

Александра Федоровна сидела у окна. На ней было домашнее платье из серого шелка с кружевным воротником, которое делало её бледное лицо почти прозрачным. Она не любила шумных приемов, но общение с баварским секретарем всегда было для неё исключением. Ортенбург-Тамбах не пах казармой, как Опперсдорф, и не источал ледяное высокомерие Скотта. Он пах юностью и старой Германией.

— Ваше Величество, — Фридрих склонился в поклоне, который был скорее семейным, чем официальным. — Позвольте преподнести вам частицу нашего баварского тепла. Принц-регент Луитпольд просил передать вам эти миниатюры с видами наших озер. Он знает, как вы цените тишину воды.

Императрица приняла подарок, и её тонкие пальцы на мгновение задержались на бархате.

— Спасибо, Фридрих. Садитесь. Расскажите мне, как там... дома? В Петербурге все говорят только о войне, о портах, о канонерках. Мне кажется, я живу не во дворце, а в штабе генерала.

Ортенбург-Тамбах сел напротив, выдерживая идеальную дистанцию.

— Ваше Величество, дома всё так же спокойно. В Мюнхене сейчас цветут морозные узоры на окнах пинакотек, а люди спорят о новой постановке Вагнера, а не о китайских границах. Барон Пфеттен-Арнбах вчера на охоте долго сокрушался, что великие державы забыли о красоте созидания.

Аликс подняла на него глаза, и в них блеснула искра интереса.

— Барон всегда был мудр. Но здесь, Фридрих, мудрость считается слабостью. Вчера ко мне заходил сэр Чарльз Скотт. Он снова говорил о «британском долге» и о том, что Ники должен проявить твердость. А граф Опперсдорф намекал, что Берлин ждет от России решительных действий. Они все хотят, чтобы мой муж обнажил меч.

Фридрих подался вперед, понизив голос до доверительного шепота.

— Ваше Величество, именно об этом и просил меня поговорить барон. Бавария, как и вы, помнит, что истинная сила монарха — в сохранении мира для своего народа. Мы знаем о секретном свитке, который передал Янг-Ю. Пруссаки хотят использовать его как повод для атаки, чтобы ослабить Россию и Англию их собственными руками. А Британия... Британия хочет, чтобы русские солдаты умирали за торговые интересы Лондона.

Александра Федоровна сжала пальцы.

— Я чувствую это. Я чувствую, как Ники опутывают сетями, из которых ему не выбраться. Но что я могу сделать? Я всего лишь женщина, которая хочет, чтобы её муж возвращался к ужину, а не на военный совет.

— Вы — Императрица, — твердо произнес Ортенбург-Тамбах. — И у вас есть голос, к которому государь прислушивается больше, чем к докладам всех министров. Скажите ему, что Бавария готова поддержать его в стремлении к мирному решению. Скажите, что семья в Европе — а мы ведь все одна семья, Ваше Величество, — не поймет, если он прольет кровь ради сомнительных выгод. Мы через наши связи в Ватикане и Вене уже готовим почву для международного признания нейтралитета Маньчжурии.

Аликс долго смотрела на миниатюры в коробке. Затем она медленно кивнула.

— Вы правы, Фридрих. Семья... Это слово здесь забыли. Хорошо. Я поговорю с Ники сегодня вечером. Я напомню ему, что мы обещали бабушке Виктории беречь мир. И я скажу ему, что баварцы — единственные, кто пришел ко мне с цветами и воспоминаниями, а не с картами и угрозами.

Она протянула ему руку. Фридрих прикоснулся губами к холодной коже, чувствуя вкус победы.

— Спасибо, Фридрих Фридрихович. Вы принесли мне утешение. Передайте барону Пфеттену, что я помню его доброту.

Когда Ортенбург-Тамбах выходил из кабинета, он столкнулся в приемной с советником Хардингом из британской миссии. Британец выглядел раздраженным — его аудиенция была отложена ради «частного визита баварца».

— Вы долго беседовали с Её Величеством, граф, — сухо заметил Хардинг, поправляя галстук. — Надеюсь, вы обсуждали не только виды Мюнхена?

— Исключительно искусство, господин Хардинг, — улыбнулся Фридрих, надевая цилиндр. — Баварское искусство вовремя промолчать — это то, чему вам в Лондоне еще долго придется учиться.

Граф вышел на морозный воздух Дворцовой площади. Он знал: сегодня в спальне императора прозвучат правильные слова. Баварский маневр вошел в свою решающую стадию.


ЭПИЛОГ. Последний рыцарь королевства

Февраль 1902 года. Санкт-Петербург. Большая Морская улица.

Зима 1902 года выдалась в Петербурге особенно серой, словно город заранее надел траур. В особняке баварской миссии на Большой Морской слуги паковали тяжелые сундуки. Барон Карл фон Пфеттен-Арнбах стоял у пустого камина, глядя на светлые пятна на обоях, где еще вчера висели портреты династии Виттельсбахов. Его миссия в России подходила к концу.

— Фридрих Фридрихович, — негромко произнес барон, не оборачиваясь к своему секретарю. — Вы помните ту ночь после вашего визита к Александре Федоровне в январе 1900-го? Нам тогда казалось, что мы удержали мир за край одежды.

Граф Ортенбург-Тамбах, заметно возмужавший за эти два года, подошел к окну.

— Помогла ли та беседа Аликс с Ники? Да, барон. На целых полгода Петербург словно погрузился в раздумья. Государь тогда действительно осадил Муравьева и «Николашу», и наши канонерки не вышли из Кронштадта в ту же неделю. Мы выиграли время. Но разве можно удержать лавину шепотом в спальне?

Судьба распорядилась иначе. Летом 1900-го пожар в Китае всё же вспыхнул, и Россия втянулась в него, ведомая не только амбициями, но и логикой обстоятельств, которые оказались сильнее семейных писем. Однако баварский маневр не был напрасным: именно благодаря позиции Мюнхена и Дании, Николай II до последнего удерживал конфликт в рамках «миротворческой операции», не позволяя ему перерасти в большую войну с Британией.

Барон Пфеттен-Арнбах уезжал из России с тяжелым сердцем. Он знал, что в Берлине его «сепаратные» игры с Романовыми не забыли. Пруссия всё плотнее сжимала кольцо вокруг баварской автономии. По возвращении в Мюнхен барон прожил еще несколько лет в почетной отставке, оставаясь до конца дней верным рыцарем своего короля и противником прусского милитаризма. Он умер в 1905 году, так и не увидев, как его любимая Бавария окончательно растворилась в пламени Первой мировой.

Судьба Фридриха Ортенбурга-Тамбаха была более бурной. Блестящий секретарь, представленный императрице, сохранил её дружбу на долгие годы. Он продолжил дипломатическую карьеру, став свидетелем крушения всех империй, которые он когда-то пытался помирить. Граф прожил долгую жизнь, сохранив в своем архиве ту самую синюю бархатную коробку из-под миниатюр, которая когда-то открыла ему двери в Сиреневый кабинет.

Сама Баварская миссия просуществовала в Петербурге до самого 1914 года. До последнего дня она оставалась тем самым островком «другой Германии» — уютным, музыкальным и чуть-чуть старомодным. Когда в августе четырнадцатого толпа громила германское посольство на Исаакиевской площади, особняк на Большой Морской стоял тихим и нетронутым, словно Петербург стеснялся поднимать руку на тех, кто когда-то приносил ему цветы и воспоминания о Пинакотеках.

— Мы были последними рыцарями, Фридрих, — сказал Пфеттен-Арнбах, садясь в экипаж. — Мы верили, что мир держится на чести и родстве. Оказывается, он держится только на толщине брони.

Когда карета тронулась, увозя баварцев к вокзалу, за окном мелькнул знакомый силуэт. Капитан Пенн стоял на углу, прикуривая трубку. Он проводил их взглядом, в котором не было торжества — лишь холодное спокойствие профессионала, пережившего своих противников. Британский лев оставался на посту, а баварский рыцарь уходил в историю, унося с собой аромат лаванды и несбывшуюся мечту о вечном мире.