Хриса. Из цикла Одиссея

Золотая

Рассказ Хрисы, служанки из Итаки, повешенной на корабельном канате


1.

Меня звали Хриса.

Первый господин сказал: «Твои волосы как дешёвое золото». Мне тогда было семь лет. Я не знала, что золото бывает дешёвым. Я думала, золото — это то, что блестит и не ржавеет.

Я ошиблась.

В Итаку меня привезли на корабле, который вонял рыбой и страхом. Другие девочки плакали. Я не плакала. Я смотрела на море и думала: если я запомню, как оно пахнет, я смогу найти дорогу назад.


2.

В доме Одиссея меня поставили в ткацкую.

Пенелопа была молодая, тихая, с руками, которые не умели бить. Она говорила: «Хриса, подай нить. Хриса, не спи за станком». Я не спала. Я смотрела на её пальцы. Они двигались туда-сюда, туда-сюда, как челнок. Я думала: она ткёт свою жизнь, чтобы не сойти с ума.

Потом я поняла: все мы ткём. Просто некоторые потом распускают.


3.

Я не помню, когда Одиссей ушёл.

Помню только, что после этого в доме стало тихо. А потом шумно. Очень шумно. Женихи пришли не сразу. Сначала пришли запахи. Вино, жареное мясо, пот, чужая кожа. Потом голоса — громкие, пьяные, уверенные. Потом руки.

Первым был Антиной.

Он схватил меня за запястье в кладовой. Я несла сыр для ужина. Он сказал: «Ты чья?» Я сказала: «Пенелопы». Он засмеялся. «Пенелопы? Пенелопа — это я».

Я не сопротивлялась. Слов у меня не было.

После он бросил мне на пол хлебную корку. «Ешь», — сказал. Я не ела. Я лежала и смотрела в потолок. Там была трещина. Я запомнила её форму. Она была похожа на Итаку. Маленький остров трещины в большой белой стене.


4.

Их было много. Я перестала различать лица после третьего.

Они называли меня по-разному: «золотая», «рыжая», «эй ты». Я не обижалась. Я решила, что имя — это не то, как тебя зовут. Имя — это то, как ты называешь себя сама, когда никто не слышит.

По ночам я называла себя «та, кто выживет».

Меланфо говорила: «Мы ничего не можем изменить. Смирись. Они хотя бы не бьют». Я не верила ей. Я смотрела на трещину в потолке и думала: если я доживу до утра, я смогу всё изменить.

Каждое утро я вставала и шла к колодцу. Вода не лгала. В ней я видела не служанку, не рабыню, не ту, кого можно взять силой. Я видела девочку с волосами как дешёвое золото. Которая когда-то умела смеяться.

Потом я умывалась и шла обратно в дом.


5.

Я не видела, как он вернулся.

Я видела только старого нищего на пороге. Грязный, лысый, вонял морем. Женихи смеялись. Я не смеялась. У меня было правило: не смеяться над теми, кто ниже тебя. Потому что завтра ты можешь оказаться на его месте.

Я подала ему воды. Он взял чашу. Его пальцы коснулись моих. Горячие. Я подумала: странно. У нищих холодные пальцы.

Он посмотрел на меня. Один миг. Потом опустил глаза.

В его взгляде было что-то… я не знаю. Не жалость. Не благодарность. Узнавание? Нет. Не могло быть.

Я отвернулась. Я не хотела знать. Иногда легче не узнать.


6.

Тот вечер я помню по запахам.

Жареное мясо. Пролитое вино. Кровь.

Сначала всё было как всегда: они пили, кричали, смеялись. Потом — тишина. Потом крик. Но уже другой.

Я стояла в женской половине и слушала. Двери были заперты. Мы не знали, что происходит. Меланфо молилась. Я не молилась. Я смотрела на трещину в потолке и ждала.

Когда дверь открылась, там стоял Телемах. Его лицо было в крови. Он сказал: «Выходите».

Я вышла.


7.

Пол был скользким.

Я шла и старалась не смотреть вниз. Я смотрела прямо — на него. На Одиссея. Он стоял посреди залы, весь в красном. Он был похож на статую бога, которую облили вином.

Он смотрел на нас.

Я думала: сейчас он скажет: «Вы свободны». Или: «Кто вас заставил?»

Он сказал: «Двенадцать».

Я не сразу поняла. Потом поняла. Он уже знал. Кто-то сказал. Или он сам догадался. По запаху, по взглядам, по тому, как мы отводили глаза.

Он назвал моё имя. Я не помню, как оно прозвучало в его рту. Наверное, так же, как у первого господина: «Хриса». Только без «дешёвого золота».


8.

Нас вывели во двор.

Канат был толстым, корабельным, с запахом дёгтя. Я смотрела на него и думала: он пахнет как тот корабль, на котором меня привезли. Круг замкнулся.

Телемах не смотрел на нас. Он смотрел в небо. Пенелопы не было. Она спала. Афина позаботилась.

Мне было не страшно.

Я смотрела на трещину в потолке. Её было видно со двора, если запрокинуть голову. Она всё ещё была похожа на Итаку. Маленький остров.

Я думала: если бы я могла начать сначала, я бы убежала. В ту первую ночь. Я бы не осталась. Я бы побежала к морю и не оглядывалась.

Но я не побежала.


9.

Петля затянулась быстро.

Я не чувствовала боли. Только тяжесть. Как будто двадцать лет — ожидание, страх, стыд, молчание — всё это сжалось в один узел и повисло на шее.

Я увидела море в последний раз. Оно было далеко. Серое, холодное, бесконечное. То самое море, которое я запомнила в семь лет.

Оно не изменилось.

Потом всё кончилось.


10.

Гомер не дал мне имени. Он сказал: «двенадцать служанок».

Но меня звали Хриса. Я родилась не в эпосе. Я родилась в деревне, где пахло хлебом и козами. Моя мать плакала, когда меня увозили. Я помню её слёзы. Они были тёплыми.

Меня нет.

Море — есть.

И где-то на дне, в самой глубокой тишине, лежит трещина, похожая на Итаку. И моё имя. Дешёвое золото. Которое не ржавеет. Потому что его уже некому продать.


Итака, двор Одиссея

Час до рассвета