Сказ про Ивана дурачка

Ох уж эта смертная тоска! Идёт, значит, Иван-дурачок по лесу. Чаща еловая, сырая, мохнастая. Ветки в глаз тычут, коряги под ноги лезут, будто псы цепные за порты хватают. А у Ивана на душе такая кислятина разлилась, что хоть волком вой, да только волка стыдно — он зверь благородный, по делу воет, а не от глупости человеческой. Идёт Иван и сам с собой гутарит. Да не как добрый человек — тихо да с молитвой, а языком и словами самого что ни на есть отпетого охальника. Но матом, заметьте, не ругался — крест на нём был, хоть и медный, а всё ж таки крест. Изъяснялся он исключительно языком литературным, печатным, только смысл в слова вкладывал самый что ни на есть подлый.
Зацепился Иван ногой за пень трухлявый, шапку о сук сбил и ну кричать на весь лес голосом тонким, блажным:
— Ах ты, плесень ты замогильная, пень трухлявый, вместилище личинок жадных да мокриц бездуховных! Что ж ты, истукан бесчувственный, под ноги мне лезешь? Стоял бы себе сиротой при дороге, кормил бы муравья честного, ан нет — выперся на саму тропу, пузо своё гнилое подставил, мерзавец лежалый!
Поднял он шапку, отряхнул, а на шапке — иголки еловые да паутина. Взглянул Иван на сосну, что ветками над ним шевелила, да и скривился, как среда на пятницу.
— А ты что вылупилась, девица кривобокая, смолой исходящая? Корячишься тут, понимаешь, иголками своими лысыми трясёшь! Думаешь, раз в небо метёшь, так и душа в тебе есть? Дубина ты стоеросовая, бесчувственное бревно, прозябающее в гордыне своего роста! Вот придёт мужик с топором, мигом из тебя щепы настрочит, будешь знать, как честному прохожему свет застить!
Идёт дальше, слякоть хлюпает под лаптями. Настроение у Ивана не то чтобы улучшилось, но вроде как отпустило маленько — высказался. Да только лес — он на обиды скор. Выскочил вдруг на тропу заяц косой, уши прижал, глаза безумные выкатил и прямо под ноги Ивану сиганул.
Иван с перепугу аж икнул и за сердце схватился.
— Ах ты, тварь дрожащая, мешок блохастый с мозгами величиной в горошину сушёную! — взвизгнул Иван, отплёвываясь. — Куда прёшь, осколок природы недоразвитый? Господь тебе ноги резвые дал, чтобы ты в кустах прятался да осину глодал, а ты, существо неразумное, комок шерсти напуганной, под ноги человеку бросаешься! Чтоб тебя лиса скушала, да не сразу, а с педагогическим пристрастием!
Заяц, не будь дурак, дал стрекача, только пятки сверкнули. А Иван, видя такое дело, и вовсе распалился. Остановился посреди леса, упёр руки в боки и давай костерить уже не предметы, а судьбу свою горькую да жизнь подлую.
— И ведь что за напасть-то египетская, — рассуждал он, обращаясь к сырому мху. — Живёшь ты, понимаешь, как пропащая душа в чистилище. Вроде и не вор, и не пьяница горькая, а всё тебе в лоб корягой, всё тебе в глаз веткой! Словно сам воздух лесной пропитан ехидством ко мне, человеку божьему. Лес этот — вертеп разбойничий, где каждая шишка норовит по темю тяпнуть, а каждая лужа — сапог засосать!
Вдруг слышит Иван — смех. Тихий такой, дребезжащий. Смотрит — на ветле старой Ворон сидит, чёрный, глазом косит и клюв приоткрыл, будто ухмыляется. Иван побагровел, как закат перед бурей.
— А ты, птица падальная, летун кладбищенский, пернатая насмешница! — закричал Иван. — Чего клюв свой поганый раззявил? Радуешься, что человек мается? Что душа его, сосуд страданий, переполнилась горечью, как ведро помойное? Лети отсюда, архивариус мертвечины, пока я на тебя молитву "Да воскреснет Бог" читать не начал!
Ворон каркнул — не то испугался, не то ещё пуще развеселился — и улетел в чащу, оставив Ивана в совершенном расстройстве чувств. Стоял Иван-дурачок, глядел в небо серое, и такая его взяла тоска, что и ругаться уж сил не было. Плюнул он трижды через левое плечо, поправил кушак и сказал уже совсем тихо, без злобы, а с каким-то даже уважением к своей доле:
— Изыди, тоска зеленоглазая. Всё одно — лес пройду, щи сварю, на печь лягу. А вы все тут... анахореты дремучие да хвощи болотные. Пребывайте с миром, коли иного не заслужили.
И пошёл Иван дальше. И шаг у него стал ровнее, и ветки вроде расступаться начали. Потому как сказано: не тот дурак, кто словом крепким тоску разгоняет, а тот, кто слово это в себе до язвы гноит. А литературный язык, он для того и дан русскому человеку, чтоб и брань звучала, как орган в соборе — грозно, но благопристойно.
Тут и сказке конец. Иван дальше пошёл, а мне — перо в чернильницу макать да вашими молитвами жить.