Крохотулька

Эх, брат ты мой, читатель почтенный или так себе прохожий! И дернула же нелегкая вспомнить историю сию, что не в губернском городе N случилась, не в присутствии под столом, а в таком месте, о коем и сказать-то в приличной компании язык не повернется — в цветочном горшке на подоконнике. А повороти-ка оглобли свои мысленные да внемли. Картина, доложу я тебе, маслом: коммерция, круговерть судеб и понты, приправленные такой аллегорией, что любая птица-тройка обзавидуется и в кювет съедет.

Глава, в которой баба сеет бабки и пожинает дочку-маломерку

Жила, значит, одна мадам, простая, как три копейки медью. Ни рожи, ни кожи, ни мужа в наличии, одна тоска зеленая да желание дите заиметь. Только в кармане — вошь на аркане да блоха на цепи. Идти в казенный дом, что нынче детским приютом кличут, — статус не тот, да и бумаги волокитные, писанные таким почерком, будто паук в чернильнице утоп, а потом по листу отжимался. Отправилась она, значит, к одной старой карге, что в мутной воде рыбку ловила, а попросту — к ведьме потомственной, гадалке-шмадалке с рыночной площади.
Та ей сует зерно, махонькое, как совесть у околоточного. «Сей, — грит, — в землю. Изыдет из него цветок, а в цветке том — деваха, размером с фалангу мизинца, но характером — во!» Ну, баба наша, натурально, клюнула. Посадила зерно в глиняную тару, как пацан заначку под шкаф прячет. И — о, чудо чудное, диво дивное, вроде как из грязи в князи! Расцвел тюльпан цвета бордо, а в нем, в самой середке, сидит фря малая. Не то чтобы красавица писаная, но аккуратненькая, фарфоровая, чисто фигурка из киндер-сюрприза для взрослой братвы. Прозвали ее Дюймовочкой, ибо росту в ней было вершок с горошиной. Живет себе, не тужит, спит в ореховой скорлупе, укрывшись лепестком — чисто бомж, но с претензией на романтизьм.

Глава, в которой на сцену выходят мокрушники с болота

Но, как говаривал один знакомый мне почтмейстер, заливши глаза брусничной настойкой: «Хорошо лежать на печи, да калачи есть, пока жабье рыло в окошко не заглянет». И заглянуло. Жабиха — бабища старая, мокрая, вся в бородавках, как колода карт крапленых. И сынок у ей при ней — увалень зобатый, который только квакать и горазд. Увидала Жабиха спящую Дюймовочку и решила: «Эка невеста знатная моему балбесу. Порода-то не нашенская, болотная, а садовая. Освежим кровь, так сказать, гнилую водицу разбавим родниковой».
Ночью, пока мать-старушка спала сном праведницы, не чуя беды, эта квакуша стырила колыбельку вместе с девахой прямо с подоконника. Приволокла на середину реки, на лист кувшинки, посадила, как коня в мыле, и давай сынка сватать. Дюймовочка наша глядит: вокруг вода мутная, тина гнилая, а перед ней рожи такие, что в зеркало потом месяц смотреть тошно. Тут, натурально, деваха сыграла в отказ. Рыдания, слезы размером с бисеринку, драма. Рыбешки местные — публика бессловесная — собрались поглазеть. «Не пойду я за вашего лупоглазого, — плачет. — Он же кроме „ква“ двух слов связать не может. А мне подавай чтоб и шармант, и базар правильный». Сжалился над ней рак, отшельник речной, что с клешней на перевес жизнь коротал. Подгрыз стебель кувшинки, и поплыла деваха по течению, аки бревно без бирки.

Глава, в которой мотыль обмишурился, а жук-понторез дал задний ход

Плывет она, значит, вольная, как птица, хоть и без крыльев. Ветер гонит лист, солнце печет, романтика, тудыть ее в качель. Вдруг подлетает к ней белый мотыль. Фраер не местный, с виду нежный, усики пушистые. Привязала она его поясочком своим к листу, и понеслись они вдаль со скоростью черепахи, укушенной в зад. Но и тут облом. Мимо пролетал Майский Жук — бандюган рогатый, мажор на своих шестеренках. Увидал такую кралю — и ахнул всеми своими надкрыльями. Цоп ее за талию, и унес на ветку березы, чисто орел, сперший цыпленка.
Приволок в свою хазу, а там вся малина в сборе: жучихи, тли, божьи коровки с блатным налетом. Все на нее смотрят, как на восьмое чудо света в кунсткамере. «Фу, — гундят жучихи, — у нее ж лапок всего две! И талия осиная, а брюха вовсе нет! Голь перекатная, ни брюликов, ни панциря толкового». И правда, пригляделся Жук к своей добыче. Ну что с нее взять? Без приданого, да еще и не жужжит по-нашему. Понял жук, что репутация его в крутых кругах шелестящих пошатнулась. Ссадил он ее вниз, в траву-мураву, мол, «гуляй, Вася, не твоя маруся».

Глава, в которой мышь на кабальных условиях привечает сироту

Осталась Дюймовочка в чистом поле. Лето красное пропело, наступила слякоть, грязь, беспросветная, как дороги в Миргороде после ярмарки. Холодрыга, ветер свищет в карманах несуществующих. Добрела она, голодная и синяя, как упырь на рассвете, до норы Мыши Полевой. Мышь та была бабка крепкая, хозяйственная, аж тошно. У нее в закромах зерно к зерну, сухо, тепло, но скука смертная, как на заседании земской управы. Мышь ее приютила, но с условием: «Будешь мою нору обихаживать да сказки мне на ночь травить, а я тебя кормить буду. И не вздумай шибко нос наружу казать, а то стриж какой налетит, ощиплет и оприходует без свидетелей».
Поселилась Дюймовочка в подполе. И так бы и жила она тихой серой мышкой, кабы не сосед Мыши — Крот. О, это был персонаж! Слепой, как летучая мышь в погребе, в шубе бархатной, цены немалой, и с понятиями суровыми. Он под землей такие хоромы отгрохал, поземные галереи, что любой шахтер обзавидуется. Человек он был, то есть зверь, солидный, при деньге, но характера мрачного. Жил по принципу: «Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу». Вся его жизнь — это накопление тухлых гнилушек в кладовых. Запах там стоял — хоть святых выноси.
Сватается Крот к Дюймовочке. Мышь аж подпрыгнула от радости: «Сосед! Состояние! Слепой, поди, и рожу твою немощную не разглядит, терпеть будет. Соглашайся, дура, пока в девках не засиделась». И повели они Дюймовочку по подземному ходу на смотрины. Идут, значит, в полной темноте. Крот впереди сопит, факел из гнилушки держит, Мышь сзади подталкивает. Вдруг видят — в коридоре лежит Ласточка. Лежит кверху пузом, лапки скрючила, холодная, как сердце ростовщика. Все решили: кони двинула. Замерзла птица перелетная. Крот только носом повел: «Только воздух портят эти трещотки. Тунеядцы. Ни пользы от них, ни навару. А ну как весной начнут чирикать под ухом — продыху нет!» Дюймовочка же девка оказалась с понятиями, жалостливая, хоть и малолетка. Ночью пробралась она к Ласточке, накрыла ее сеном, прижалась маленьким тельцем к перьям. И — о чудо! — под пером-то сердце тук-тук. Жива была курва воздушная, просто в анабиоз ушла.

Глава, в которой Ласточка предлагает побег, а Дюймовочка кидает Крота

Всю зиму выхаживала Дюймовочка Ласточку тайком от слепого хапуги и мыши-процентщицы. Поила, кормила, слова ласковые шептала, каких отродясь в подземелье том не слыхивали. Ласточка оклемалась, сил набралась. А весной, когда солнце припекло землю, как сковороду на кухне трактирщика, говорит она человеческим голосом: «Слушай, мать, душу ты мне спасла. Дело говорим: летим со мной. В теплые края, к эфиопам или дальше, где всё цветет и пахнет, а таких подземных гадов, как твой жених, отродясь не водилось. Чего тебе тут киснуть с кротом? Он тебя в кабалу возьмет, будешь женой подземной, света белого не взвидишь. А там — воля!»
И Дюймовочка, в последний раз взглянув на нору, плюнула с высоты своего вершкового роста на этот сырой быт. Вцепилась Ласточке в спину меж перьев, и — фьють! — только их и видели в небе сером, как шинель уездного исправника. Крот потом вышел, носом покрутил, дверью хлопнул: «Сбегла, шалава. Ну и шут с ней. Гнилушки дешевле достанутся».

Глава последняя, в которой всё путем, или Король эльфов делает предложение

Долго ли, коротко ли летели, а приземлились в стране, про которую ни в одной купчей крепости не сказано. В краю том солнце светило так, что хоть глаза жмурь, а цветы стояли размером с тележное колесо. И в каждом цветке сидел такой... субъект. Маленький, прозрачный, с крылышками, и весь из себя благородный, будто граф на выданье. Эльфы, словом. Тусовка была еще та — вся в блестках, летают, нектар хлещут и базарят о высоком. Смотрит Дюймовочка, а навстречу ей, с самого крупного тюльпана, спускается Король. Не в короне, конечно, ибо корона тяжелая, а в этаком нимбе из пыльцы. Увидал он нашу героиню, и так она ему в душу запала, что он тут же крылышки свои сложил и на колено пал. «Мадам, — грит, — вы в моем сердце такой переполох учинили, что весь улей вверх дном. Будьте моей королевой. Крылья подарим, титул поднимем, и забудете вы, как эти ваши кроты да жабы выглядят».
И ведь не обманул, падла крылатая. Подарил ей крылья из слюды прозрачной. Полетела наша Дюймовочка, то есть теперь уже Майя или как там ее по-ихнему кликать стали, над цветами, чисто бабочка с Рублевки. И стало ей так вольготно и хорошо, что и думать забыла о норе сырой да о куске хлеба черствого. Потому как наша сестра, баба, где воля да почет, там и дом родной, хоть в цветке, хоть в шалаше.

Эпилог

Вот так, господа присяжные заседатели и господа подсудимые, крутится колесо фортуны. Одна в грязи купается да квакает, другой в подполье гнилушки считает, а иной — взмахнул крыльями и улетел в такую даль, где ни жаб, ни кротов, а только сплошной цветочный нектар. А вы говорите — Невский проспект! Тьфу! Вся жизнь наша — та же кувшинка посреди болота: чуть ветер дунет не в ту сторону — и принесет тебя прямо к жабам на свадебный стол. Только и остается, что за ласточку держаться да верить в эльфов.