13. Павел Суровой Тень золотой герцогини

ЧАСТЬ V: ЭРА КАРДИНАЛА-ПАВЛИНА

ГЛАВА XII. Импортный пурпур

 Я встретил её карету у заставы Сент-Антуан. Мари сияла. На ней было платье цвета «испуганной нимфы», расшитое жемчугом, и она смеялась, глядя на приветствующие её толпы парижан.

— Смотри, Жан-Луи! — кричала она мне, когда я поравнялся с окном её экипажа. — Красный призрак в могиле! Анна теперь во главе, а значит — Франция в моих руках. Мы выметем остатки этих ришельевских ищеек железной метлой!
Но Лувр встретил нас не фанфарами, а липкой, вкрадчивой тишиной. И в центре этой тишины, в бывшем кабинете Ришелье, нас ждал не французский дворянин, а выходец из Абруццо — Джулио Мазарини.

Встреча с «Аптекарем»

 Если Ришелье был скалой, то Мазарини был туманом. Он встретил нас, облаченный в безупречный пурпур, благоухающий мускусом и дорогим мылом. Его манеры были изысканны до приторности, а голос напоминал патоку, в которой скрыт яд.
— О, прекрасная герцогиня! — он прижал руку к сердцу и поклонился так низко, что крест на его груди коснулся ковра. — Франция так долго томилась без вашего света. Королева Анна только и говорит, что о вашем возвращении...

 Мари даже не присела в реверансе. Она смерила итальянца взглядом, каким королева смотрит на заносчивого повара.
— Я пришла видеть Анну, господин Мазарини, — отрезала она. — А не слушать комплименты человека, который занял кресло, явно великое ему по размеру.
Мазарини лишь улыбнулся, и в этой улыбке я увидел больше опасности, чем в десяти гневных тирадах Ришелье.

— Кресло велико, мадам, верно. Поэтому я подложил под него пару мягких подушек. Государство — это не только плаха, это еще и... счета. Ришелье рубил головы, а я — я всего лишь подрезаю кошельки, чтобы королю было на что покупать игрушки.
Мари вышла из кабинета, едва не сорвав дверь с петель.

— Ты видел это, Орильяк? — шипела она в коридоре, сжимая веер так, что кость хрустнула. — Этот итальянец... этот аптекарь! Он говорит о счетах, когда речь идет о чести Франции! Анна ослепла. Она променяла железный скипетр на четки этого павлина.

Предложение, от которого пахнет золотом

 Вечером того же дня меня вызвали в малые покои дворца. Мазарини сидел за столом, заваленным долговыми расписками и векселями. Он не стал играть в величие.
— Лейтенант Орильяк, — начал он, перебирая в руках связку ключей. — Вы человек чести, и вы слишком долго служили... стихии. Мадам де Шеврез — это прекрасный фрегат, но он всегда идет на скалы. А мне нужен порядок.
Он встал и подошел к окну, за которым зажигались огни Парижа.

— Я предлагаю вам чин полковника гвардии. Собственный полк, поместье в Пикардии и... десять тысяч ливров подъемных. Всё, что я прошу взамен — это «утихомирить» герцогиню.
— Вы предлагаете мне предать её, монсеньор? — я положил руку на эфес.
— О, зачем такие громкие слова! — Мазарини всплеснул руками. — Я предлагаю вам спасти её от самой себя. Отговорите её от новых заговоров. Убедите её, что времена изменились. Сейчас не 1620-й год. Сейчас во Франции побеждает не тот, кто быстрее выхватит шпагу, а тот, кто тише закроет долговую книгу.

 Он подошел ближе, и от него пахнуло тяжелыми восточными духами.
— Ришелье был титаном, Орильяк. А я — всего лишь торговец. Но помните: титаны вымирают, а торговцы всегда остаются при деньгах. Выбирайте: золотой эполет полковника или ссылка вместе с женщиной, которая рано или поздно подставит под удар и вашу голову.

 Я смотрел на этого «павлина» и понимал, что он прав. Эпоха героев закончилась. Начиналась эпоха дельцов. Но за моей спиной в коридоре слышался шелест платья
 Мари — гневный, живой, зовущий к новой буре.
— Моя шпага не продается, монсеньор, — ответил я. — Даже за поместье в Пикардии.
Мазарини вздохнул с искренним огорчением, словно торговец, которому не удалось выгодно сбыть залежалый товар.

— Жаль. Очень жаль. Из вас получился бы отличный полковник. Что ж... идите, Орильяк. И передайте мадам де Шеврез: в Париже скоро станет очень дорого жить. Особенно для тех, кто не умеет считать.

 Я вышел, чувствуя, как внутри закипает глухая тревога. Мы вернулись, но воздух Лувра стал другим. В нем больше не было запаха стали — в нем пахло тленом и золотом. И я знал: Мари не успокоится, пока не сожжет эту «аптечную лавку» дотла, даже если нам обоим придется сгореть вместе с ней.

 Парижская осень 1643 года пахла заговором так отчетливо, что этот запах перебивал даже вонь нечистот на Новом мосту. Мазарини еще не успел укрепиться в седле, и старая знать, годами дышавшая пылью в ссылках при Ришелье, теперь жаждала реванша. Они называли себя «Важными» — Les Importants. На деле же это была стая породистых борзых, которые почуяли кровь чужака.