Девочка-невидимка

                Девочка-Невидимка



Муха была зелёная и довольно крупная. В общем, муха как муха.
Она запуталась в паутине в углу, снаружи окна нашего дачного домика. На мгновенье замерла, как бы обдумывая пути своего освобождения, попробовала, одну за другой, высвободить свои тонкие лапки, но лишь увязла пуще прежнего, отчего совсем запаниковала и стала отчаянно и бесконтрольно дёргаться, не ведая, что творит. Но когда и это не помогло, принялась жужжать так неистово, что истошные её крики о помощи слышны были мне сквозь двойные стёкла окна.
Мне стало жаль беднягу, особенно когда я заметила хозяина паутины, уже обратившего внимание на мухино отчаянное положение. Мне захотелось открыть окно и попробовать спасти несчастную, но паук был совсем рядом, а я до смерти боялась этих тварей.
Пожужжав и выбившись из сил, муха на мгновение затихала и переставала дёргаться и вопить. Тогда и паук, не чувствуя её сопротивления, приостанавливался и, казалось, добыча вовсе переставала его интересовать. «Замри, глупая, – думала я, – пусть он уйдёт, и тогда я тебе помогу!» Но отдохнув и собравшись с новыми силами, муха опять начинала жужжать на весь дачный посёлок. И паук снова устремлялся навстречу своей жертве. Я тогда подумала, что на её месте вела бы себя иначе.
Меня угораздило по уши влюбиться в двенадцать лет, во время летних каникул. Сама я была маленькой, но любовь – как раз наоборот – большая и безответная. В этом возрасте она редко бывает иной. 
Я сразу же поняла, что влипла, надеяться мне не на что – жужжать нельзя. Чем больше шуму я буду производить своими бессмысленными трепыханиями, тем раньше наступит конец. А то, что конец этому так или иначе наступит, я знала наверняка – была середина августа, до возвращения домой к началу учебного года оставалось всего две недели. И я решила отстрадать своё молча. В этом новом, незнакомом мне чувстве было что-то странно сладкое, ради чего стоило просыпаться каждое утро, одеваться, чистить зубы – и снова идти страдать. Так ходят на работу тяжёлую, но любимую.
Да и кому бы я могла поведать о том, что со мной приключилось? У кого бы я могла спросить совета? Я была поручена заботам моей старшей сестры-подростка, и находилась довольно далеко от тех, с кем привыкла советоваться по каждому поводу. Что же касается сестры, то, как мне в ту пору представлялось, на роль лица, посвящённого в мои сокровенные тайны, она не годилась никак.
Его звали Юра. Он назвал меня однажды зелёной мухой. Видимо, я показалась ему слишком назойливой. На самом деле, я была довольно понятливым ребёнком. Он был старше меня на целых четыре года. Сейчас это звучит смешно, но тогда – это была пропасть. Мне ведь только что исполнилось двенадцать, я окончила пятый класс, и была длинная, угловатая и тощая, тогда как он был уже юношей – о взаимности тут глупо было даже и мечтать.
Всё это происходило в Сочи. Лето, море, кипарисы и тяжёлый запах цветущих кустарников. Я попала туда случайно — увязалась за соседской девочкой Наташей, которой было шестнадцать лет — возраст вполне подходящий для самостоятельных путешествий. Мы приехали проведать наших сестёр — студенток Кулинарного техникума, проходивших практику в сочинской шашлычной «Поплавок».



                ***


Квартира, предоставленная Трестом Ресторанов студенткам-практиканткам, находилась на втором этаже старого трёхэтажного дома из красного кирпича. Дом был виден почти отовсюду, так как стоял на вершине довольно высокой горы, вокруг которой, извиваясь спиралью, шла асфальтированная дорога, по которой ходили автобусы. До самой вершины они не доезжали, так что от конечной остановки до дома нужно было топать пешком, вверх по каменным ступенькам. Они казались нескончаемыми, когда вечером, усталые, мы шагали домой. Зато утром так весело было прыгать по ним вниз, тем более что по обеим сторонам их росли кустарники с розовыми цветами. Я понятия не имела, как назывались эти южные растения, но запах их кружил голову настолько, что всё вокруг казалось волшебным.
Для наших юных поварих день начинался с рассветом. Сквозь сон я всякий раз слышала, как звенит на тумбочке будильник, как они встают, собираются на работу, как щёлкает дверной замок. И после этого снова наступала благодатная тишина. И в этой тишине я ещё пару часов полуспала-полубодрствовала, пока луч солнца, пробившись в щель между занавесками, не падал прямо на мою подушку, и держать глаза закрытыми было уже невозможно.
Тогда я вставала, умывалась, напяливала на себя купальник, поверх него – шорты и майку и, прихватив с собой сумку с пляжным полотенцем, альбомом и набором простых карандашей, тихонько, чтобы не будить Наташу, выходила из дома на улицу. Автобусом пользовалась редко, предпочитая ходить пешком.
Путь мой лежал в шашлычную «Поплавок», где мне предстояло ждать Наташу, любившую подольше поваляться в постели. Торопиться не было нужды: чем раньше я появилась бы в шашлычной, тем дольше пришлось бы там скучать.
От остановки я шла по тротуару по ходу автобуса, где-то на полпути забегала в маленький угловой магазинчик, покупала себе хачапури и молоко в треугольной картонке, садилась на скамейку рядом с магазином и всё это съедала. Это составляло мой завтрак и, чаще всего, и обед тоже. Вечером, по пути домой, сестра покупала мне ещё один точно такой же набор – мой ужин. Но я была счастлива, как только может быть счастлива двенадцатилетняя девчонка, обретшая вдруг полную независимость и разрешение разгуливать без сопровождения взрослых по курортному городу.
Добравшись, наконец, до «Поплавка», я усаживалась за единственным столиком на смежной с кухней веранде, куда посетителям вход был воспрещён и кивком головы давала знать сестре, что я здесь и со мной всё в порядке. Кроме этой веранды, была ещё одна, с другой стороны здания. Предназначалась она для посетителей шашлычной. Там, под навесом, стояло много накрытых белыми скатертями столиков, играла весёлая музыка, которую мне прекрасно было слышно.  В тени большого платана было всегда прохладно. Мне нравилось смотреть сквозь прутья перил вниз, туда, где волны то и дело накатывались на берег. «Поплавок» стоял на возвышенности, у самого Чёрного моря, и кабы не музыка, мне было бы слышно, как оно там подо мною шумит. Немного отдохнув, я доставала из своей сумки альбом и карандаши и начинала рисовать всё, что видела вокруг. В основном это были быстрые наброски поварих, мельтешащих в проёме распахнутой настежь двери, ведущей на кухню, а иногда – зарисовки деревьев, в особенности того самого платана, который так щедро давал мне тень всё время до полудня, когда, наконец, появлялась Наташа.
 Мы бежали на пляж, где расстилали свои полотенца на самом что ни на есть солнцепёке и подставляли свои спины и животы палящим лучам черноморского солнца. Мы с ней, в некотором роде, соревновались за звание более загорелой из нас двоих. Вечером, к концу рабочего дня наших сестёр, мы возвращались в шашлычную, после чего всей компанией возвращались домой.
Мне вполне нравился такой распорядок дня. Нравился мне и мой новоприобретённый буквально за несколько дней ровный коричневый загар, день ото дня становящийся всё темнее. Я чувствовала себя отлично и с радостью думала о том, что впереди у меня ещё целых две недели моих замечательных сочинских каникул.
Вот в таком благодушном настроении я семенила в тот жаркий августовский полдень вдоль по пляжу, кишащему телами. Я шла совершенно обалдевшая от зноя, путаясь в тянущемся за мной полотенце, вслед за Наташей, ищущей для нас двоих место, где притулиться. Я перешагивала через чьи-то шезлонги, то и дело спотыкалась о чьи-то пожитки, там и сям наступала на чью-то руку или ногу и вдруг…
В какой-то момент моего тернистого пути, тащившееся за мною по песку полотенце проехалось поперёк лица мирно дремавшего на своём лежаке молодого человека. Он тут же принял сидячее положение и, отплёвываясь от песка, принялся возмущаться. Я не запомнила, что он тогда сказал, потому что к тому моменту он не успел ещё на меня посмотреть. Это потом я стану запоминать как песню каждое его слово, а пока… Пока я просто извинилась за свою неуклюжесть. Наверное, покраснела от смущения – я всегда моментально краснею, но под загаром это вряд ли было тогда заметно. Он тоже был смугл, и даже гораздо смуглее меня. И уж не оттого ли поразили меня его светлые серые глаза, что они так странно контрастировали с цветом его лица?
– Да ладно! Чего встала? Топай, топай дальше, – он произнёс это уже глядя на меня, отряхивая от песка свои каштановые кудри, а я, с трудом проглотив ком в горле, принялась тут же расстилать рядом с его лежаком своё роковое полотенце – топать дальше мне теперь уже не хотелось.
Я даже про Наташу совсем забыла – до неё ли мне было. А она, продолжая своё движение вдоль прибрежной полосы, отмахала ещё добрую морскую милю прежде, чем заметила, что я за ней больше не семеню.
 – Вот она где! Ты чего остановилась? Я тебя минут двадцать тут ищу! – возмущалась она, проделав путь в обратном направлении и найдя меня сидящей на полотенце возле не обращающего на меня ни малейшего внимания кудрявого молодца.
Я тоже провела эти двадцать минут в усиленных поисках – искала подходящие слова, чтобы завязать с ним беседу. Что мне было ответить Наташе? Я сказала, что мне показалось, что здесь не так уж и тесно.
– Не тесно? Да здесь яблоку негде упасть! Ну, где ты предлагаешь мне лечь?
С появлением Наташи парень заметно оживился, привстал на локте, приосанился, заулыбался, потом вскочил на ноги. 
– Мой лежак можно ещё немножко подвинуть, погоди… Вот так. Всем места хватит… Вы очень похожи. Это твоя младшая сестрёнка?
 Мне польстило то, что он принял нас за сестёр, так как, несмотря на свой обгоревший на солнце нос, Наташа была девочкой очень красивой. В глубине души я понимала, что парень лукавит. Просто, он, как и я минуту назад, не знает, с чего ему начать разговор. Я ему не интересна вовсе – это было очевидно. Едва на меня взглянул, он даже не пытался на самом деле искать какое-то внешнее сходство между мной и красавицей Наташей. С тех пор, как она пришла, он из кожи лезет вон, чтобы привлечь к себе её внимание. Однако, так или иначе, моя мечта сбылась – мы всё же познакомились и, принимая меня за её младшую сестру, он вынужден был теперь со мной считаться.
Весь день я тешила себя надеждой, что в жизни бывает всякое. Вдруг он ещё разглядит во мне что-то особенное.
Я говорила без умолку. Вдруг обнаружила в себе талант красноречия и неожиданную любовь к истории искусств — той самой, на уроках которой обычно скучала.
Я рассказывала ему о художниках-маринистах, о стилях, о море. Рот у меня не закрывался ни на секунду.
Юра же почти не говорил. Наверное, просто потому, что я не умолкала. Он только улыбался и то и дело кивал в знак того, что всё сказанное мной имеет смысл и вес. О себе он рассказал немного. Сказал, что живёт в Сочи и на пляж обычно не ходит — только если совсем уж делать нечего.
Этим летом у них гостили какие-то дальние родственники из Москвы, и вместе с ними — толстый, неуклюжий сынок, Виталик, на год младше его. В прошлый раз Юру к нему «приставили», и он таскался за ним повсюду.
Теперь Юра старался держаться подальше от дома и коротал время где придётся — на пляже, например.
Для меня этот день пролетел незаметно. Расстались мы под вечер, как мне показалось, большими друзьями. Договорились встретиться назавтра, «на том же месте, в тот же час». По пути домой я была молчаливей обычного. Наверное, там, на пляже, я выдала на-гора свою годовую норму слов. Я думала о Юре и в автобусе, и дома, лёжа в постели.
Мне виделись его серые глаза, не такие, как у многих, и у меня в том числе, которые только считаются серыми, а на самом-то деле содержат в себе массу крапинок и оттенков от голубого до зелёного. Юрины глаза были беспримесно серыми, то есть ровного серого цвета, без каких бы то ни было вкраплений. А эти его кудри! Боже мой, рождаются же такие писаные красавцы!
И как только Наташа может вести себя так холодно в его присутствии? Как будто бы она встречала в жизни своей по меньшей мере миллион таких вот Юр и он из всех из них кажется ей самым невзрачным! Не знаю, какого принца она ждёт, эта Наташа, и на каком белом коне он должен к ней подгарцевать. С другой стороны, хорошо, что Юра ей не очень понравился. Тем лучше для меня. Хотя, было бы, наверное, потешно, если бы он вдруг предпочёл ей такую малявку, как я. Впрочем, это вовсе не исключено, думала я. Ведь бывают же разные случаи. Вон Ромео — ему было шестнадцать, а Джульетте тринадцать. Почти как мне.


                ***

Утром меня разбудил будильник. Я слышала, как старшие собираются на работу — не сквозь сон, а вполне проснувшись. И сразу поняла: уснуть уже не получится.
Я проворочалась ещё часа два, вспоминая вчерашний день, потом встала и вышла на улицу.
По дороге, как всегда, купила себе хачапури с молоком и села на скамейку позавтракать. Ела и представляла себя совсем другим человеком – постарше, посимпатичней и пограциозней. В моём воображении я снова знакомилась с Юрой, всё там же, на пляже, при точно таких же обстоятельствах. Только на сей раз, отплевавшись от песка, Юра буквально обалдевал и терял дар речи. Моя неуёмная фантазия рисовала мне картину за картиной. Вот, он встаёт. Нет, он прямо-таки вскакивает с места, не в силах сдержать своих чувств. Весь окружающий нас пейзаж сливается для него в один акварельный туман, где цвета перетекают из одного в другой, ничего конкретного собой не выражая – просто фон, на котором сначала проступает моё прекрасное лицо, а затем и все остальные части тела во всём своём сказочном великолепии. На заднем плане маячит белый парус. Чайки кружат над волнами, и звуки музыки льются… Откуда же им литься-то на пляже?.. Ну, скажем, из транзистора какого-нибудь – какая разница, откуда льются звуки, главное, что они льются, и музыка звучит. И вот, Юра бессознательно протягивает ко мне обе руки, решив, должно быть, что я – мираж и вот-вот исчезну ещё до того, как он успеет меня коснуться. Однако, я и не думаю исчезать. Я тоже протягиваю ему навстречу свои загорелые руки, пальцы наши соприкасаются и… хачапури застревает у меня в горле. Я давлюсь и кашляю.
Я знаю, что сегодня снова его увижу – через каких-то несколько часов, и от этого мне становится и радостно, и так горько, хоть плачь.
В этот день Наташа появилась в «Поплавке» даже позднее обыкновенного. Облокотившись о перила веранды, я с досадой наблюдала, как медленно Наташа завтракает — неторопливо, с достоинством, будто нарочно тянет время. Наконец, её трапеза закончилась, мы заглянули на кухню, помахали нашим сёстрам и побежали на пляж.
Юра уже ждал нас — на старом месте, с тремя заранее приготовленными лежаками. Увидев нас, он радостно замахал нам обеими руками.
— Я думал, вы уже не придёте.
 На меня снова напал бес разговорчивости, но сегодня Юра, похоже, решил меня не слушать. Он расстелил ей полотенце рядом со своим, уложил её вещи, ловил каждое её движение — предупреждал желания. Она же принимала всё это как должное – меня это ужасно злило.
Мы недолго были в воде — она была тёплой, выходить не хотелось. Но Наташа вышла, за ней Юра, и мне пришлось тоже. Мы растянулись на лежаках и стали болтать о всяких пустяках. Юра рассказывал о своих друзьях, о том, как они вместе разыграли однажды кого-то из одноклассников. При этом он сам хохотал громче всех. И хотя я не сильно задумывалась над сутью его рассказа, по большей части просто наслаждаясь его манерой говорить и тембром его голоса, тем не менее, мне было весело от его смеха, от того, как потешно подпрыгивали у него на лбу его мокрые кудри.
Кому-то пришло в голову купить мороженого, и в длинную, как удав, очередь отправили меня. Я отстояла полчаса на раскалённом асфальте и вернулась с тремя тающими эскимо.
Подойдя поближе, услышала Юрин голос:
— Слушай, если это Чудо Природы тебе не сестра и не подружка, зачем ты с ней нянчишься? Пусть бы сидела в «Поплавке» и ждала свою сестру. Это ж головная боль, а не ребёнок.
Я сразу поняла, что речь шла обо мне. Мне стало обидно до слёз. Я молча отдала им мороженое и села поодаль есть своё.
Юра тут же сменил тему — даже не подумал, что я могла всё слышать.
«Я, наверное, и вправду слишком много вчера болтала, – подумала я. – Что ж, буду выразительно молчать.»
Доев эскимо, я достала альбом и принялась рисовать. Юра не обращал на меня внимания, полностью поглощённый Наташей. А я рисовала только его: профиль, анфас, всё, как есть. Особенно мне удался один этюд, на который я не пожалела ни времени, ни сил. Это был очень детальный рисунок. Юра выглядел на нём вполне реалистично. Я старательно проработала каждый завиток, каждую каплю на его мокрой спине. От рисунка веяло солнцем и морем. Этот этюд был самой удачной моей работой, и все предыдущие сравнения с ним не выдерживали.
Я превзошла себя и в своём стремлении быть неназойливой, за целый день не перемолвившись с Юрой и парой слов. Но он, казалось, нисколько не страдал от недостатка общения со мной. Зато как страдало моё самолюбие!
Перед сном, почистив зубы, я задержалась у зеркала, пытаясь оценить, как художник, все достоинства и недостатки моего лица: глаза обычные, губы обычные, волосы светлые и прямые, загар — единственное, что устраивало.
«Итак, никакое я не Чудо Природы. Просто коричневое Чудище,» – заключила я и, тяжело вздохнув, вышла из ванной.
Сестра сидела на диване и с интересом рассматривала мой альбом.
– Слушай, Женька! Ты же просто молодчина! Рисуешь, как взрослый художник. Правда.
 Настя редко балует меня комплиментами.
– Мне просто нечем было себя занять, – ответила я. – К тому же нам дали задание на лето. В сентябре будет выставка летних работ.
– О! Это наш старый платан! Я узнала сразу! Почему ты никогда не показывала мне свои рисунки?
Я пожала плечами:
– Это ж так… наброски, зарисовки. Некоторые из них совсем уж неудачные. Не наброски, а выброски какие-то.
– Неудачные? А это? – она показала на рисунок сидящего на пляже Юры. – Да ведь это же просто высший пилотаж! Кстати, кто этот парень? Где ты нашла себе такого натурщика?
– Это Юра, – ответила я и, почувствовав, что краснею, – Мы познакомились с ним на пляже. Он местный, ему шестнадцать. 
– Наташка, смотри у меня! – раздался вдруг голос Наташиной сестры и она полушутя-полусерьёзно погрозила ей пальцем.
– Да иди ты! – бросила та. – Он не в моём вкусе: картавый коротышка, ниже меня ростом.
Меня больно кольнули эти слова, и я почувствовала обиду за Юру. Он и вправду картавил, вернее, я бы сказала, у него было интересное, грассирующее «р». Для меня, в ту пору взахлёб зачитывавшейся французскими романами, это было скорее достоинством, нежели изъяном. Юра был не слишком высок – это правда, но выше Наташи, не говоря уже обо мне. Однако, я ничего не сказала. Я взяла из рук Насти свой альбом, положила его на журнальный столик и стала готовиться ко сну. Из-за отсутствия в квартире лишних койко-мест мы с сестрой спали на одном раскладном диване.
– Как ты думаешь, Насть, – спросила я её шёпотом, когда мы улеглись и погасили свет, – я очень страшная, или как?
– «Или как», – передразнила меня сестра. – Спи давай, не болтай чепуху. Когда-нибудь вскружишь голову не одному десятку парней.
Я вздохнула. Зачем мне десятки парней? Мне хотелось вскружить только одну конкретную голову. И не в будущем, а в самом что ни на есть настоящем.


                ***


Оставшиеся до отъезда домой дни пролетели быстрее, чем мне хотелось бы. За это время я порядком пополнила свою коллекцию пляжных набросков. Юра же по-прежнему был поглощён общением с Наташей. Я довольно болезненно воспринимала то обстоятельство, что оставаясь совершенно равнодушной, Наташа, тем не менее, умудрилась заполнить собой всё пространство Юриной души – это было так очевидно. Со стороны могло показаться, что я просто сижу поодаль, целиком и полностью погрузившись в своё рисование. На самом же деле, я внимательно вслушивалась в их беседы, замечая малейшие оттенки Юриного голоса. Язык его жестов становился мне всё более понятен день ото дня. Я знала, когда он нервничает, когда он весел по-настоящему, а когда только делает вид, что ему весело. Я видела, насколько он неинтересен Наташе, и как он старается изо всех сил изменить это положение вещей. Мне были понятны его чувства, поскольку я сама чувствовала нечто подобное, но он об этом даже и не догадывался.
Иногда мне хотелось, чтобы он как-нибудь узнал о моих страданиях, и я начинала выдумывать пути сообщить ему об этом, не теряя при этом своего достоинства. Но всякий раз, увидев устремлённые на Наташу преданные серые глаза, я отбрасывала эту идею. Юра меня просто-напросто не видел, не замечал. Я для него не существовала. Даже пляжная сумка Наташи, её полотенце и тёмные очки значили для него гораздо больше, чем я со всеми своими талантами. «Я – девочка-невидимка, – думала я с тоской. – Никто не видит, как мне плохо.»
 Выпадали, правда, редкие мгновения полного счастья, когда Юра предлагал нам доплыть до волнореза. Обычно, Наташа охотно принимала это предложение, потому что оно вносило некоторое разнообразие в наш пляжный быт и на какое-то время освобождало её от необходимости слушать так утомлявшие её Юрины рассказы. Для меня же путь вплавь до волнореза и обратно имел совершенно особый смысл.
Это были те самые редкие мгновения, когда Юра вынужден был меня замечать. Наташа плавала отлично и очень этим кичилась. Юра тоже был великолепным, на мой взгляд, плавцом. Из всей нашей маленькой компании только я одна не могла похвастаться умением плавать. То есть, я могла вполне сносно и достаточно долго держаться на воде. Что же касается плавания, то плавала я, по большей части, «вольным стилем». Вольность заключалась в том, что я давала своим конечностям полную свободу решать, как и с какой скоростью им следует дрыгаться, чтобы мне не сгинуть в пучине вод. Как, за счёт чего тело моё, дёргаясь, как в припадке, упорно продвигалось вперёд – ума не приложу. В качестве движущей силы, могу предположить только силу воли – вот вам, опять же, «вольный стиль». И хотя расстояние до волнореза не было коротким, доплыть до него кое-как я могла и без посторонней помощи, но всякий раз где-то на полпути, поровнявшись со мной, Юра шутливо спрашивал, не вызывала ли я буксир, и предлагал мне своё плечо.
О, этот ни с чем не сравнимый миг, когда мне позволено было запросто коснуться его плеча! Вместе мы доплывали до волнореза и, стоя на нём, давали своим мышцам отдых. Бетонные блоки были покрыты скользкими морскими водорослями и острыми ракушками. И хоть вода едва доходила нам до колен, устоять на этой скользкой стене было не так-то просто, тем более мне, такой тощей и лёгкой, особенно если вдруг набегала большая волна. Юре приходилось всё время крепко держать меня за руку, отчего я забывала все свои обиды и страдания. Я готова была провести посреди моря на этом бетонном парапете не только остаток своих каникул, но и остаток всей своей жизни, если бы Юра любезно согласился всё время крепко держать меня за руку.



                ***


Наш поезд отправлялся поздно вечером, так что у нас ещё оставалось время в день отъезда в последний разок окунуться в море. Поэтому накануне прощаясь с Юрой на пляже, мы договорились встретиться с ним как обычно, в полдень. Вечером же Наташа изменила своё решение по причине того, что чемодан её, видите ли, не был ещё собран. Будто для того, чтобы затолкать в чемодан свои пожитки ей требовался целый день! Я тихонько запаниковала. Я рассчитывала ещё раз увидеть Юру. Мне непременно хотелось с ним попрощаться. Мне показалось, что догадываясь о моих чувствах, Наташа специально терзает меня. Я решила всё равно, во что бы то ни стало пойти в полдень на пляж, даже если мне пришлось бы удрать туда самовольно. Я представляла себе, что вот, меня закрыли на ключ в этой полупустой казённой квартире, но я совершаю побег и устремляюсь к морю. И вот, впервые обретя возможность поговорить с Юрой наедине, признаюсь ему, наконец, в своих чувствах. И снова в воображении возникал акварельный туман и белый парус, и чайки над волнами, и звуки музыки из транзистора, и потерявший дар речи Юра с протянутыми ко мне руками. Но… поломавшись ещё немного, Наташа согласилась-таки составить мне компанию.
Было всё как обычно: море, песок, солнце, лежаки, Юра, Наташа и я. Юра пытался быть весёлым, много шутил, но от меня не ускользнуло то, как резко вдруг мог оборваться его смех, превращаясь в какой-то с трудом сдерживаемый вздох, как нервно двигались пальцы его ног, будто он пытался захватить ими горстку песка – явный признак того, что он страшно волнуется. Мне было жаль этого мальчика. И себя саму мне тоже было жаль. Странно – мы с ним испытывали одни и те же чувства, только я знала об этом, а он нет. Давало ли мне это знание хоть какое-то преимущество перед ним – вряд ли. Но мне казалось, что оно делало меня старше – гораздо старше, чем считал Юра и гораздо старше его самого.
Когда настало время прощаться, он вызвался проводить нас до дома. Мы втроём зашли в шашлычную, где нас ждали наши отработавшие свою смену сёстры. Все вместе мы сели в автобус, который довёз нас до нашей остановки. Юра поднялся с нами к нашему дому, и там, на самой верхней ступеньке, едва попрощавшись, мы с Юрой расстались. Я имею в виду меня и его. Наташа махнула нам, мол, «идите домой, я задержусь».
Мне было горько, что моё с Юрой прощание свелось к короткому «пока», тогда как Наташа, оставшись с ним наедине, имеет возможность сказать ему гораздо больше. И вся нелепость ситуации заключалась в том, что ей-то как раз нечего было ему сказать, а мне просто необходимо было, как я полагала, сказать ему многое.
Я нервно постукивала кончиками пальцев по подоконнику, пытаясь из окна разглядеть за зарослями розовых кустарников две одинокие фигуры во дворе. Вот, кажется, Юра взял Наташу за руку… что-то ей говорит… Наташа высвободила свою руку. Кивнула. Идёт к подъезду. Обернулась, помахала. Юра не уходит, стоит на месте. Щёлкнул дверной замок – Наташа пришла домой. Юра всё стоит, не уходит! Как долго он собирается здесь стоять?
И вдруг мне стало страшно, что он сейчас повернётся и уйдёт, и я не успею… Что? Что мне надо успеть-то? В панике я бросаюсь к своему альбому, вырываю из него рисунок, тот, который самый лучший и сломя голову бегу к двери. Я скачу вниз, перепрыгивая через две-три ступеньки разом, выскакиваю во двор, подбегаю к тому месту, где только что был Юра… Юры и след простыл!
Я бегу дальше, к каменным ступеням, ведущим к автобусной остановке. Бегу, теряя шлёпки, напряжённо всматриваюсь в сумерки. Замечаю его силуэт внизу, почти у самого шоссе, громко кричу:
– Юра! Подожди!
Он слышит меня, останавливается, на секунду задумывается. Затем начинает подниматься по ступенькам мне навстречу. Мы встречаемся где-то посредине. Юра молчит, смотрит куда-то мимо меня, словно я и впрямь девочка-невидимка. После своей стремительной скачки, я с трудом перевожу дыхание. Я запыхалась, не могу говорить. И ещё не могу говорить, потому что чувствую, что вот-вот заплачу. Я делаю огромное усилие, проглатываю подкативший к горлу ком и протягиваю Юре свой рисунок:
 – Я это… Вот. От меня. На память.
Юра по прежнему смотрит куда-то сквозь меня. Мне кажется, он выглядит расстроенным. Снова ловлю себя на мысли, что нас с ним обуревают одни и те же чувства, только, увы, причина Юриной грусти вовсе не во мне.
– Ага, – говорит он, – спасибо.
И едва взглянув, на моих глазах криво складывает мой замечательный рисунок вчетверо и небрежно засовывает его в карман. После поворачивается и бежит вниз, к остановке.
А я сажусь на прохладные ступеньки и дышу. Дышу глубоко и часто. Я не могу позволить себе расплакаться – мне надо идти домой, где собрались все юные квартирьерши в полном своём составе. Что я скажу им, когда вернусь с зарёванной физиономией? Мне никак нельзя плакать. Я прижимаю ладони к глазам. Надо подумать о чём-нибудь весёлом. О чём же? Я не могу припомнить ничего смешного. Мне кажется, всё в этом мире – одна беда. Я поднимаюсь со ступеньки и решительно шагаю вверх, на ходу снова теряю шлёпанец, пытаюсь нашарить его босой ногой, оступаюсь, падаю и ударяюсь коленкой о гладкие камни. Коленка болит, но не сильно, терпимо. Наверное, будет синяк – ничего страшного, но я вдруг начинаю реветь в полный голос. И так, ревя и держась за коленку, возвращаюсь домой. Я теперь могу спокойно выплакаться. У меня есть уважительная причина.


                ***


В поезде мы с Наташей больше молчали. За всю дорогу обменялись друг с другом, может, только парой слов. Она всё время читала, или делала вид, что читает. Я же изображала что-то вроде непробудного сна. Иногда я действительно на какое-то время засыпала, но чаще думала о Юре.
Я снова и снова представляла себе нашу будущую встречу. Лет этак через пять, когда я достигну того возраста, в котором, следуя пророчеству Насти, мне предстоит вскружить голову не одному десятку парней. И вот тогда я снова приеду в Сочи и появлюсь на пляже, «на том же месте, в тот же час». И, конечно, столкнусь там с Юрой, только он, разумеется, меня не узнает. Он не примет меня за мираж и не станет тянуть мне навстречу руки – всё это, пожалуй, было бы слишком уж сентиментальным, как в дурацком кино. Нет, я ему просто понравлюсь, и он захочет со мной познакомиться. Он станет говорить всякую ерунду, вроде той, что говорил Наташе. Я буду слушать его болтовню и смеяться его шуткам. А потом я захочу его нарисовать и изображу точно в такой же позе, в какой он уже был однажды запечатлён мной на том самом рисунке. Я протяну ему своё новое творение. Он посмотрит на него и тут же вспомнит девочку-невидимку, которую когда-то отказывался замечать. Вот тогда только он меня узнает и лишится дара речи от переполнения чувств. Да, потерю дара речи, пожалуй, стоит оставить. Пусть он захочет мне что-то сказать, но не сможет. А я скажу ему то же самое, что сказала тогда на прощанье: «Вот. Это тебе от меня. На память. Только на этот раз, прошу тебя, пожалуйста, не мни.» И тут дар речи к нему, наконец-то, вернётся, и он ответит: «Нет, Женя, (или лучше Женечка, или даже Евгения) на этот раз я вставлю твой рисунок в красивую рамку.»
– Тебе очень нравится Юра? – донёсся до меня голос Наташи из темноты купе.
Я не ответила. Я притворилась спящей.
               


                ***


 Ох, и долго же мне тогда всё мерещились его каштановые кудри. Но занятия в школе заставили меня постепенно о нём забыть.  Правильнее было бы сказать, что со временем я научилась не думать о нём постоянно, как прежде. Потом вернулась из Сочи Настя, и всё возвратилось на круги своя.

Следующая моя поездка в Сочи случилась только спустя два года. Мы приехали туда всей семьёй в июне, сразу после того, как я окончила седьмой класс. Южный пейзаж, море, кипарисы, пляжный песок, аромат цветущих деревьев и кустарников, даже само здание шашлычной «Поплавок» – всё это разом всколыхнуло во мне волну воспоминаний. Образ Юры снова заполнил моё воображение. И однажды на пляже я увидела его самого.
Он сидел на песке, спиной ко мне и кого-то высматривал среди купающихся в море. Я узнала его сразу. Мне ли было его не узнать! Я сотни раз рисовала его фигуру во всех ракурсах! Я «от и до» изучила каждый завиток на его кудрявой голове! Сердце моё взлетело вверх и, ударившись о левую ключицу, закатилось куда-то в пятку. Я столько раз представляла себе эту нашу встречу, и вот, наконец, пробил долгожданный час! Отчего же я вдруг остолбенела? Вот тебе и море, и пляж, и Юра на песке – всё почти в точности так, как мне когда-то рисовалось. Сейчас он обернётся и меня увидит. Узнает ли? Вряд ли. Я здорово изменилась за эти два года. Хотя очевидно, что процесс превращения Гадкого Утёнка в Царевну Лебедь ещё не завершён. Вряд ли Юре грозит потеря дара речи при виде меня четырнадцатилетней. Я сверлила глазами его затылок. От волнения почти не могла дышать. Он, по-видимому, почувствовал на себе мой пристальный взгляд и обернулся…
 Увы мне, это был совсем другой какой-то парень, вовсе не похожий на Юру лицом. Я обозналась. Что ж, как говорится, и на старуху бывает проруха. Я с шумом выдохнула распиравший мои лёгкие воздух и испытала странную смесь горького разочарования и невероятного облегчения.