3

- Девка! – повитуха ловко подхватила малышку и повернулась к столу. Окунула локоть в кадку с водой – нормально, склонилась над ребёнком.
Анна закрыла глаза. Всё? О-о-о.
Не заметила, как провалилась в блаженное небытие. Ненадолго.
- Отметина, барышня, - голос повитухи вырвал Анну из сонного плена. Открыла глаза, не понимая, о чём та.
- Говорю, цветок родимый на груди.
- Цветок? – Анна с трудом прошептала вопрос.
Какой цветок? Разве бывают цветы среди зимы? Говорят, в царской оранжерее есть. А в бане откуда им взяться?
- А во, поглядите, - повитуха поднесла к Анне маленькое розовой тельце. Девочка была уже вымыта. Её животик часто поднимался и опускался от дыхания. А чуть выше, в том месте груди, где по мнению Анны, находилась всякая душа, красовалось золотистое пятнышко.
- Что это?
- А это на счастье. Счастливая, значит, будет, - повитуха прекрасно знала, как один и тот же факт можно повернуть по-разному. – Это раньше считалось плохим знаком, а теперь каждая дама рисует у себя на личике «мушку». А здесь уже всё нарисовано. Прямо, цветок.
Анна несколько мгновений послушно рассматривала отметину на теле ребёнка. Чуть отстранённо заметила сходство. И вправду, как цветок. С тремя лепестками. Один чуть длиннее и загибается в сторону.
А когда Фёкла унесла девочку, снова закрыла глаза. И снова провалилась в уютную темноту.
- Ну-ка, милая, возьми, - голос повитухи снова не дал надолго расслабиться, раздался, кажется, сразу же. Но это кажется. На самом деле малышка была уже укутана в лённую светлую ткань.
Анна испугалась. Её надо взять? Ей?
Фёкла терпеливо ждала, пока молодая родительница соберётся с духом.
Анна осторожно протянула руки, взяла живой тёплый свёрток, вгляделась в лицо.
Глазки опухшие, словно тоже страдала, словно тоже плакала. Теперь закрыты. Носик… Такой чистый, вздёрнутый вверх… Губки. Маленькие, шлёпают.
Волна нежности, любви и счастья окутала Анну.
Это её? Этот чистый, новый, ясный человечек – её?
В дверь бани постучали. И тут же раздался голос Дарьи Васильевны:
- Фёкла, открой.
- Сейчас, барыня.
Но повитуха внезапно замерла. Острая догадка ужалила. Кажется, она совершила оплошность. Но разве в родовой суматохе подумаешь обо всём? Вот и она забыла, что неспроста барыня развела такую скрытность.
Она подошла к Анне.
- Давай я её возьму… А ты отдыхай.
Анна с сожалением выпустила из рук дитя.
И когда девочка лежала одна около кадки с мутной водой, Фёкла открыла дверь.
- Живая? – Дарья Васильевна круглыми от ужаса глазами взглянула на дочь. И тут же напряжение спало. Живая.
- А как же? – встрепенулась виноватая повитуха. – Всё хорошо. К вечеру уже сможет помаленьку ходить.
- Надо сейчас.
Анна со страхом поглядела на мать. Сейчас? Она не сможет. Но та уже занялась другими делами.
- А этот? – обернулась к Фёкле.
- Девка. Тоже живая. Здоровая. Красивая.
Но Дарью Васильевну эта новость, похоже, не очень порадовала. На внучку её любовь не распространилась. А забота была. Она подошла к девочке и, не всматриваясь в неё, завернула в шубу, которая лежала для этого часа в углу. Молча повернулась к двери и вышла.
- Матушка, вы куда? – голос Анны был совсем без сил, но в нём явно звучал и страх, и боль неясной догадки, и тоскливая беспомощность.
Но Дарья Васильевна не расслышала. Дверь за ней с другой стороны кто-то закрыл.