Повелитель стужи

I. Безысходность бытия

Они жили. Впрочем, слово «жили» едва ли применимо к тому жалкому подобию существования, какое влачили обитатели покосившейся избы на краю чёрного леса. Жизнью это мог назвать лишь тот, кто никогда не задумывался о мучительной бессмыслице дней, складывающихся в годы, а лет — в пустоту. Старик, согбенный временем и покорный, словно вьючное животное, находился в полном и безропотном подчинении у своей супруги — женщины злой, тучной и шумной, чей голос напоминал скрежет несмазанной телеги. Сам он был существом безвольным, тихим и ничтожным, и судьба, казалось, нарочно выбрала его мишенью для своих самых пошлых и жестоких насмешек.

II. Две девицы

У мачехи была родная дочь — Марфуша. Природа, словно устав от творения, слепила это существо из остатков грубой материи. Толстая, ленивая до одури, с вечно сонным взглядом, лишённым и проблеска мысли, она целыми днями возлежала на печи, поглощая пироги и щёлкая семечки. Мать боготворила это своё порождение, видя в её бесформенном теле и тупом лице верх совершенства.
Но в доме была и другая — падчерица Настенька. Если Марфуша воспринимала мир исключительно утробой, то Настенька видела его глазами, полными бездонной, неизъяснимой печали. Худенькая, молчаливая, с кротким лицом, она несла на себе всё бремя непосильного труда. Её руки знали только работу, спина — поклоны, а душа — непрестанную боль незаслуженных обид. Это было извечное противостояние света и тьмы, где свет, забитый и униженный, покорно дожидался своего угасания.

III. Путь во тьму

И вот в сердце мачехи, словно змея в гнилом дупле, зашевелилась лютая, ничем не прикрытая ненависть. Мысль избавиться от падчерицы явилась ей не как преступление, а как простое и естественное решение бытового неудобства. «Вези её, — закричала она старику, и голос её был страшен, ибо в нём не было ничего человеческого, — вези в лес, на трескучий мороз, да там и оставь! Чтобы и духу её здесь не было!» Старик заморгал слезящимися глазами, пожевал сизыми губами, но возразить не посмел. Дух его был сломлен давно и бесповоротно. Он молча запряг лошадь, усадил в сани безропотную Настеньку и поехал в ту сторону, где небо смыкается с мёртвой белизной снегов.
Лес встретил их гробовым молчанием. Огромные ели, согнувшиеся под тяжестью снега, стояли, как немые свидетели некоего вселенского преступления. Казалось, сама природа замерла в ужасе перед людской жестокостью. Скрип полозьев по насту звучал зловеще, будто перемалывались чьи-то старые кости. Остановил старик сани на поляне. Ссадил Настеньку в сугроб, не глядя ей в глаза, пробормотал что-то невнятное и, хлестнув лошадь, поспешно скрылся в морозной мгле. Страх сделал его подлее зверя.

IV. Явление Повелителя стужи

Настенька осталась одна посреди безмолвной и равнодушной бесконечности. Она не плакала. Слёзы её давно высохли, оставив в душе лишь тихую, смиренную готовность принять всё, что будет послано. Холод медленно, но верно сковывал её части тела. И в этом ледяном безмолвии раздался звук. Не треск ветки, но скрип самого мороза, обретшего плоть. С небес, или из самой сердцевины стужи, спустился Он — древний дух, властелин этого белого безмолвия. Он был огромен, сед и неумолим. Глаза его сверкали холодным блеском полярной звезды.
— Тепло ли тебе, девица? — пророкотал он голосом, от которого стыла кровь. — Тепло ли тебе, красная?
— Тепло, батюшка, — ответила она едва слышно, синеющими губами. — Тепло, родимый.
И это была правда высшего порядка. Она не лгала, спасая жизнь. Она просто смиренно принимала свою долю. В этом кротком ответе не было ни жалобы, ни мольбы, лишь покорность перед лицом неотвратимого. И это величие духа, эта способность гореть, не сгорая, поразили даже того, кто привык видеть лишь смерть. смилостивился. Повинуясь его властному жесту, Настеньку окутало тепло драгоценных мехов, а сани её наполнились золотом и серебром, сверкавшим на снегу ярче солнца.

V. Гибельная жадность

Возвращение Настеньки живой, да ещё и в богатом убранстве, вызвало у мачехи припадок чёрной, удушливой зависти. Алчность, это первородное чувство, мгновенно вытеснила все прочие. «Вези мою Марфушеньку! — взвыла она, пихая трясущегося старика. — Вези скорее! Пусть и ей подарит шубу соболью да сундуки с добром!»
И вновь заскрипели сани. Привезли Марфушу на ту же поляну, усадили на пень, укутав в десяток одёжек. Сидела она, раздувшись от важности и холода, смотрела на белый свет тупыми, заплывшими глазками. Страшный скрип возвестил о приходе. Он возник из метельного вихря, и дыхание его леденило воздух.
— Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красная?
— Да ты что, старый хрен, ослеп?! — заверещала Марфуша, и голос её был груб, как лай цепного пса. — Совсем заморозил! Давай сюда шубу, да побольше золота! Да поживее, мне некогда тут с тобой рассиживаться!
Эта нечистая, скотская дерзость, этот грубый животный эгоизм, выплеснувшийся в лицо самой стихии, произвели действие неожиданное, но закономерное. не стал тратить слов. Он лишь дохнул так, что воздух превратился в звонкое стекло. Марфуша не успела даже испугаться. Лицо её исказилось гримасой вечного недоумения, и она застыла, превратившись в ледяную глыбу, в бесформенный и никому не нужный памятник человеческой глупости и жадности.

VI. Итог

Утром мачеха послала старика за дочерью. Тот нашёл на поляне лишь окоченевшее тело, из которого ушла жизнь, а вместе с ней — и все надежды злой женщины. Вой, поднятый мачехой над замёрзшей дочерью, был страшен. Но это был вой не матери, потерявшей дитя, а собственницы, лишившейся своей главной, хоть и никчёмной, драгоценности.
Настенька же вернулась в дом, и зажили они вдвоём: старик и она. Но теперь в этой печали, рождённой состраданием к погибшей дуре, было что-то общее, что навсегда связало их. Сказка кончилась. Но жизнь, лишённая наивного счастья и полная суровой, морозной правды, только начиналась.