Лоскутная империя

«Лоскутная империя»

(Повесть 12 из Цикла "Вся дипломатическая рать. 1900 год")

Андрей Меньщиков




Глава 1. Венский вальс на тонком льду

Январь 1900 года. Санкт-Петербург. Сергиевская улица.

В здании австро-венгерского посольства на Сергиевской улице всё дышало имперским величием Вены. Здесь не было прусской суровости или британской сухости; здесь царил стиль «бидермайер», пахло кофе со взбитыми сливками и свежей выпечкой. Но за этой уютной декорацией скрывался мозг, работавший быстрее всех телеграфов Европы.

Барон Алоиз фон Эренталь сидел в своем кабинете, окруженный картами Балканского полуострова, которые напоминали пестрое лоскутное одеяло. Он только что вернулся из министерства, и его лицо выражало глубокую задумчивость.

— Александр, — обратился он к вошедшему секретарю. — Вы видели сегодня в «Вестнике» список представленных? Нас поставили рядом с турками и болгарами. Это иронично, не находите? Мы — империя Габсбургов, а нас вписывают в один ряд с «болячками» Европы.

Александр Музулин фон Гомиржс, подтянутый, с тонкими усиками и взглядом человека, привыкшего к опасности, почтительно кивнул.

— Ваше Превосходительство, списки — это для толпы. Главное, что вчера у императрицы Александры Федоровны я заметил баварца Ортенбург-Тамбаха. Он пробыл там сорок минут. Берлин пытается играть через голову Радолина, используя южногерманские связи.

Эренталь остановил свой взгляд на Музулине.

— Ортенбург-Тамбах... Баварцы ищут сепаратного мира с Романовыми. Это плохо для нас, Александр. Если Берлин и Петербург договорятся без учета Вены, мы окажемся в изоляции. А тут еще этот китаец Янг-Ю со своим свитком... Британец Скотт в ярости, а Радолин торжествует. В этом хаосе нам нужно найти свою выгоду.

— Что прикажете делать, барон? — Музулин вытянулся, и в его осанке проступила выправка хорватского пограничника.

— Завтра 10 января. Вся «дипломатическая рать» будет бегать по дворцам. Мы не будем бегать. Нам нужно встретиться с датчанином Кастеншельдом. Дания — это ключ к Марии Федоровне. Если мы убедим вдовствующую императрицу, что Австрия — единственный гарант спокойствия на Балканах, пока её сын занят Маньчжурией, мы получим карт-бланш.

Музулин едва заметно улыбнулся.

— Кастеншельд очень осторожен. Он дружит с Лисбоа и Станчовым. Они создают какой-то свой «клуб малых наций».

— Вот и прекрасно, — Эренталь постучал пальцами по столу. — Внедритесь в этот клуб, Александр. Вы хорват, славянская кровь поможет вам найти общий язык со Станчовым. А ваша венская выучка поможет не забыть, что вы служите Францу-Иосифу. Нам нужно знать, о чем шепчется эта «малая рать». И помните про капитана Пенна. Он сейчас как раненый зверь — ищет виноватых в своем позоре на Лиговке. Не дайте ему повода думать, что Вена играет против Лондона.

Музулин фон Гомиржс поклонился. Он понимал, что начинается самая сложная часть его петербургской службы. Ему предстояло танцевать венский вальс на льду, который мог проломиться в любую секунду, унося под воду не только дипломатов, но и всю их лоскутную империю.


Глава 2. Венгерский ультиматум и петербургский лед

14 января 1900 года. Санкт-Петербург. Австро-Венгерское посольство.

В столовой посольства на Сергиевской улице пахло не только венским шницелем, но и грозой. Барон Алоиз фон Эренталь сидел во главе стола, яростно кромсая салфетку. Перед ним лежала утренняя депеша из Вены, переданная шифром, от которого у любого дипломата разболелась бы голова.

— Послушайте, Александр, — Эренталь швырнул газету на стол. — Этот выскочка Габор Угрон окончательно сошел с ума! В Будапеште оппозиция заблокировала военный бюджет. Они требуют венгерского языка в командовании полками. Если мы не дадим им этой игрушки, они оставят армию без штанов. А Вильгельм в Берлине уже шлет нам язвительные письма, спрашивая, жив ли еще наш Тройственный союз.

Александр Музулин фон Гомиржс спокойно разливал по бокалам тяжелое, золотистое «Токайское». Как хорват, он ненавидел венгерских националистов ничуть не меньше, чем прусских фельдфебелей, но умел это скрывать.

— Ваше Превосходительство, Угрон — это шум, — тихо произнес Музулин. — Настоящая проблема в том, что в Петербурге этот шум слышат слишком хорошо. Граф Ламсдорф сегодня спросил меня, правда ли, что австрийская кавалерия скоро перейдет на гужевую тягу из-за нехватки средств. Это был не вопрос, это была насмешка.

Эренталь залпом выпил вино.

— Нам нужно перекрыть этот шум чем-то более весомым. Если бюджет не принят, мы должны показать, что у нас есть политическое влияние. Александр, сегодня на рауте у графини Клейнмихель вы столкнетесь с болгарином Станчовым. Он — ключ.

— Станчов ищет защиты у России, — заметил Музулин.

— Станчов ищет того, кто сильнее, — отрезал Эренталь. — Намекните ему, что если Болгария продолжит заигрывать с русскими адмиралами в обход Вены, мы можем «забыть» о поддержке их экономических интересов на Дунае. И, ради Бога, держитесь подальше от капитана Пенна. Британец сейчас вынюхивает любую слабость в наших отношениях с немцами. Если он поймет, что Тройственный союз висит на волоске, он продаст нас русским за порцию осетрины.

***

Салон графини Клейнмихель. Тот же вечер.

В зимнем саду графини Клейнмихель, среди пальм и орхидей, Музулин фон Гомиржс выглядел как истинный аристократ старой Европы. Он заметил Станчова в компании меланхоличного Лисбоа. Бразилец о чем-то горячо спорил, но Музулин, мягко оттеснив его, взял болгарина под локоть.

— Николай Иванович, — прошептал Музулин на безупречном болгарском, что всегда подкупало Станчова. — В Вене говорят, что ваш князь Фердинанд стал слишком часто смотреть на звезды через русские телескопы. Но звезды обманчивы.

Станчов прищурился.

— В Будапеште тоже неспокойно, Александр. Говорят, господин Угрон уже шьет флаги независимой Венгрии. Стоит ли нам опираться на дом, в котором трещат стропила?

В этот момент из-за куста гигантского папоротника вынырнул капитан Пенн. Британец был в ударе: его фрак был безупречен, а в руках он держал бокал шампанского, словно скипетр.

— О, «лоскутные братья» шепчутся! — громко произнес Пенн, привлекая внимание Софьи Ферзен. — Музулин, как там ваш военный бюджет? Я слышал, ваши солдаты начали продавать пуговицы с мундиров, чтобы купить хлеба? Скотт как раз пишет об этом депешу в Лондон. Британия очень озабочена «недомоганием» австрийского орла.

Музулин выпрямился, и в его взгляде блеснула сталь хорватских пограничников.

— Капитан, наш орел может быть не в духе, но когти у него по-прежнему острые. А вот британскому льву я бы советовал беречь хвост в Южной Африке. Говорят, буры научились стрелять без промаха.

Софья Ферзен едва заметно улыбнулась. Она видела, как Музулин, несмотря на внутренний кризис империи, держит удар. Но Музулин знал: это лишь фасад. Если Эренталь не найдет способ договориться с русскими до того, как венгры окончательно развалят бюджет, Австро-Венгрия превратится в петербургскую декорацию.

Вернувшись в посольство за полночь, Музулин застал Эренталя в кабинете. Посол жег бумаги.

— Раунд за нами, Александр? — спросил Эренталь, не оборачиваясь.

— Пенн пытался укусить, но я напомнил ему про Трансвааль. Однако Станчов сомневается. Империя кажется им слишком хрупкой.

Эренталь повернулся, его лицо в свете свечей казалось серым.

— Хрупкость — это наш стиль жизни, Музулин. Завтра вы поедете к датчанину Кастеншельду. Мы предложим через него императрице-матери секретный протокол по Балканам. Если мы не можем платить за армию, мы будем платить обещаниями. И пусть Угрон кричит в Будапеште — в Петербурге мы будем танцевать до последнего патрона.


Глава 3. Тень в Аничковом переулке

15 января 1900 года. Санкт-Петербург. Большая Конюшенная улица.

Утро в датской миссии на Большой Конюшенной всегда начиналось с идеального порядка, но сегодня этот порядок был нарушен визитом, которого Шарль фон Гревенкоп-Кастеншельд не ждал. Александр Музулин фон Гомиржс прибыл не в карете с гербами, а в наемном извозчике, кутаясь в скромную шинель, словно пытаясь слиться с петербургской изморосью.

— Александр, — Шарль поднялся навстречу гостю в своем кабинете. — Ваш приход в такой час и в таком... инкогнито наводит на мысли о том, что в Вене снова что-то треснуло.

Музулин прошел к камину, грея руки у огня. Его лицо, обычно непроницаемое, выдавало глубокое напряжение.

— В Вене трещит всё, Шарль. Габор Угрон в Будапеште довел парламент до истерики. Военный бюджет висит на волоске, а Кайзер Вильгельм уже прикидывает, сколько наших провинций он сможет забрать, если мы объявим дефолт. Эренталь в отчаянии. Он понимает, что Тройственный союз для нас сейчас — это золотая клетка, из которой нет выхода.

Датчанин медленно налил гостю кофе.

— И вы пришли ко мне, потому что я — единственный, кто может нашептать правду в Аничковом дворце?

— Именно, — Музулин подался вперед. — Эренталь предлагает сделку. Если Мария Федоровна убедит Государя, что Россия и Австрия могут совместно гарантировать «заморозку» балканского вопроса на десять лет, мы дадим вам любые экономические преференции на Дунае. Нам нужна тишина на внешних границах, чтобы мы могли разобраться с нашими венграми.

Кастеншельд задумался. Он понимал, что это предложение — жест отчаяния. Но в этом жесте был шанс для мира.

— Вы просите меня стать адвокатом Габсбургов перед Дагмар. Но вы ведь знаете, как она не доверяет Берлину. Если она почувствует, что за вашей спиной стоит Радолин...

— В том-то и дело, что Берлин об этом не знает! — перебил Музулин. — Мы играем за спиной Кайзера. Это сепаратный мостик между Веной и Петербургом.

В этот момент в дверь постучали. В кабинет, не дожидаясь приглашения, вошел граф Опперсдорф. Германский атташе выглядел как всегда безупречно, но его взгляд был полон подозрения. Он посмотрел на Музулина, затем на Кастеншельда.

— Музулин? Какая встреча, — Опперсдорф щелкнул каблуками. — Не знал, что австрийская миссия теперь решает вопросы через датских посредников. Сэр Чарльз Скотт сегодня в клубе во всеуслышание заявил, что Британия готова выкупить австрийские долги в обмен на ваш выход из Союза. Надеюсь, вы здесь не для того, чтобы обсуждать условия этой продажи?

Музулин выпрямился, и в его осанке проступила гордость хорватских рыцарей.

— Граф, Австрия не продается. Мы лишь обсуждаем с господином Кастеншельдом вопросы... семейного свойства. Как вы знаете, у нашего императора и датского короля много общих тем.

— Семья — это хорошо, — Опперсдорф холодно улыбнулся. — Но в Берлине предпочитают, чтобы союзники думали об армии, а не о кузенах. Передайте барону Эренталю: Кайзер ждет подтверждения бюджетных ассигнований к концу недели. Иначе Тройственный союз может стать Двойным.

Когда немец вышел, хлопнув дверью, в кабинете воцарилась тяжелая тишина.

— Видите, Шарль? — прошептал Музулин. — Нас душат. Мы — империя на эшафоте, и петлю затягивают наши же друзья.

— Хорошо, Александр, — Кастеншельд взял перо. — Я поеду к Марии Федоровне сегодня вечером. Я передам ей, что «лоскутное одеяло» Европы может загореться, если Россия не поможет удержать его от огня. Но помните: в Петербурге за это потребуют цену. И ценой этой будет ваш окончательный отказ от интриг на Балканах.

Музулин кивнул. Он знал, что Эренталь согласится на что угодно, лишь бы утихомирить Угрона и сохранить лицо перед Радолином.

Вечером того же дня Музулин стоял у окна посольства на Сергиевской, глядя на темные воды Невы. Он понимал, что сегодня они сделали шаг в сторону от бездны, но эта бездна никуда не исчезла. Габор Угрон в Будапеште, Опперсдорф в Берлине и Пенн в Лондоне — все они ждали краха Габсбургов. И только тихий шепот датского посредника в Аничковом дворце был единственной ниточкой, на которой еще держался великий венский вальс.


Глава 4. Блеф на миллион крон

17 января 1900 года. Санкт-Петербург. Зимний дворец.

Парадные залы Зимнего дворца сегодня казались особенно холодными, несмотря на тысячи свечей, отражавшихся в зеркалах. В воздухе витало предчувствие перемен: списки дипломатов в «Вестнике» уже зачитаны до дыр, а реальные действия только начинались.

Барон Алоиз фон Эренталь стоял в центре зала, окруженный плотным кольцом чиновников Министерства иностранных дел. Он выглядел как воплощение имперской незыблемости — орден Железной короны на груди, безупречно завязанный галстук и бокал шампанского, который он держал так, словно это был скипетр.

— Дорогой барон, — граф Муравьев подошел к нему, прищурив глаза. — В Петербурге говорят, что ваш парламент в Будапеште превратился в цыганский табор. Господин Угрон якобы уже делит ваши полки на гуляш. Неужели нам придется пересматривать наши соглашения из-за нехватки... звонкой монеты в венской казне?

Эренталь рассмеялся — легко и непринужденно. Это был шедевр актерской игры.

— Граф, вы слишком доверяете британским газетам. Габор Угрон — это всего лишь громкий акцент в нашей многоголосой империи. Военный бюджет будет принят в четверг, и, уверяю вас, сумма в нем заставит Берлин покраснеть от зависти. Наша кавалерия получит лучшие карабины, а флот на Адриатике — новые броненосцы.

Пока Эренталь виртуозно лгал министру в лицо, Александр Музулин фон Гомиржс находился в другом конце зала. Его задача была куда прозаичнее и опаснее. Он ловил взгляд Шарля фон Гревенкоп-Кастеншельда, который только что закончил беседу с вдовствующей императрицей Марией Федоровной.

Наконец, датчанин едва заметно кивнул и направился к выходу на террасу. Музулин последовал за ним.

— Ну? — прошептал хорват, когда они оказались в тени колонн. — Дагмар услышала?

— Услышала, — Кастеншельд не смотрел на Музулина, глядя на заснеженную Дворцовую площадь. — Она переговорила с Ники сегодня за завтраком. Государь велел передать Эренталю: Россия готова гарантировать стабильность на Балканах и даже предложить Вене льготный заем через банк Витте, если вы официально дистанцируетесь от германских планов в Китае.

Музулин почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это была победа. Спасение пришло не от союзников по Тройственному союзу, а от «кровного врага».

— Заем от Витте... Это спасет бюджет. Угрон замолчит, как только увидит русское золото.

В этот момент из тени выступил капитан Пенн. Он явно подслушивал.

— Русское золото для Габсбургов? — Пенн усмехнулся, потирая скулу. — Музулин, вы продаете свою верность Берлину так дешево? Сэр Чарльз Скотт будет очень разочарован. Он как раз готовил предложение о британском протекторате над вашими портами.

— Капитан, — Музулин шагнул к британцу, и его рука непроизвольно легла на эфес сабли. — Британия опоздала. Ваш лев слишком долго рычал на Юге, пока мы здесь, на Севере, учились понимать друг друга без переводчиков.

Когда через час Эренталь и Музулин садились в карету, барон тяжело опустился на сиденье и сорвал перчатки.

— Муравьев поверил в мой блеск, Александр?

— Он поверил в вашу уверенность, барон. А Кастеншельд принес нам ключ от казны. Мы выжили.

— Мы выжили сегодня, — Эренталь посмотрел на темные окна дворца. — Но мы стали должниками России. И Габор Угрон в Будапеште не забудет нам этого унижения. Мы спасли «лоскутное одеяло», но оно теперь пахнет русским табаком.


ЭПИЛОГ. Ультиматум и тлен

Июль 1914 года. Вена. Балльхаусплац.

Прошло четырнадцать лет. Январь 1900 года казался бесконечно далеким сном. Барон Эренталь, ставший графом и министром иностранных дел, уже два года покоился в фамильном склепе, так и не увидев краха того мира, который он так отчаянно латал в Петербурге.

Александр Музулин фон Гомиржс сидел в своем кабинете в Вене. На столе перед ним лежал текст документа, который должен был взорвать мир. Это был ультиматум Сербии. Музулин сам писал его строки — резкие, сухие, не оставляющие шанса на мир.

Он вспомнил Петербург. Вспомнил тихий шепот Кастеншельда, меланхолию Лисбоа и благородство Станчова. Тогда, в 1900-м, они пытались договориться. Теперь время разговоров закончилось.

— Мы больше не блефуем, — прошептал Музулин, ставя свою подпись под черновиком. — Теперь за нас будет говорить сталь.

Судьба Музулина-Гомиржса была трагична. Он увидит гибель Австро-Венгрии, увидит, как его лоскутная империя разлетится на мелкие кусочки, которые уже не сможет сшить ни один датский посредник. Он доживет до 1940-х годов в Зальцбурге, оставив мемуары, где 1900 год будет назван «последним летом великой иллюзии».

А Габор Угрон... он так и остался в истории вечным бунтарем, чьи крики о бюджете в 1900 году были лишь первыми тактами того реквиема, который оркестр истории доиграл в 1918-м.

Когда Музулин в последний раз видел вдовствующую императрицу Марию Федоровну — это было в Крыму, перед её отъездом навсегда — она сказала ему: «Вы всё-таки не удержали одеяло, Александр. Вы его сожгли». И Музулину нечего было ответить.