Точки схода

Геологическая партия, Северный Урал, лето 1973 года

«В горах нет одной правды. Их столько, сколько пар глаз смотрят на вершину. И столько же, сколько сердец замолчали навсегда».

1. Старший геолог

Борис Ильич, 47 лет

Я знал эту долину. Пять сезонов врезались в память, как шпуры в породу. Каждый излом ручья, каждый осыпной склон. Когда шеф сказал: «Возьмёшь практикантку, воронежская», - я кивнул. Молодёжь надо учить ходить по камням. Таня была лёгкая, как щепка, но глаза горели. В первый маршрут пошла без нытья. Рюкзак тащила, пробы маркировала чётко.

В одном из маршрутов небо рухнуло. Не дождь - стена воды. Таёжный ливень, который превращает тропу в поток грязи. Костёр захлебнулся мгновенно. Мы сидели под брезентом, стучали зубами в унисон. Я смотрел на её посиневшие губы и понимал: надо спускаться. Ждать нельзя - начнётся переохлаждение.

Утром дождь не стих. Я сказал: «Сворачиваемся. Идем вниз». Рюкзаки впитали влагу и потяжелели почти вдвое. Я шел первым, разбивая дорогу. Слышал её дыхание за спиной - частое, рваное. Потом шаги стали реже. Потом - только шум воды. Я обернулся. Пустота. Серая пелена дождя съела всё за десять метров.

- Татьяна! - крикнул я. Голос увяз в мокрой вате леса. Тишина.

Я ждал час. Промок до костей, мышцы свело холодом. Поднялся обратно по распадку - метров триста. Никого. В голове крутилась предательская мысль: может, она обошла меня? Может, она уже у лагеря греется?  В какой-то момент я услышал звук напоминающий оползень, услышал что-то, отдаленно напоминающее пронзительный треск ломающихся деревьев. Но эти звуки длились одно мгновение и не повторялись больше. Я тогда не придал этому значения и пошёл дальше. А зря! Теперь меня разрывают сомнения – вдруг это был её крик о помощи? Ноги сами несли вниз, к теплу, к людям. К вечеру вышел на тракторную дорогу. Попутка до лагеря. Я открывал дверь в бытовку и был уверен: увижу её кружку на столе. Кружка стояла холодная. Пустая.

2. Практикантка

Таня, 19 лет

Главное - не отстать. Борис Ильич сказал: «Держись за мной, как за канатом». Я держалась. Но канат оборвался. Сначала я просто споткнулась. Корень, скрытый листвой. Упала на колено, острая боль пронзила ногу. Поднялась - его уже не было. Только спина мелькнула впереди и скрылась за поворотом ручья.

Я ускорила шаг. Рюкзак тянул назад, словно кто-то цеплялся за лямки. Ручей, который вчера перепрыгивали в два шага, сегодня ревел как зверь. Вода несла ветки, грязь, вывороченные кусты. Тропу смыло. Я увидела бревно. Оно лежало поперек, скользкое, черное. Мостик. Я ступила. Подошва ботинка скользнула по мокрому стволу. Рюкзак перевесил. Я качнулась влево, пытаясь ухватиться за воздух и громко вскрикнула. Падение было долгим.

Удар о воду выбил дыхание. Холод обжег легкие. Я вынырнула, хватая ртом воздух, но вода уже была везде. Она затекала в уши, в нос, тяжелая и глухая. Я увидела бревно над головой. Оно приближалось. Удар головой. Не больно. Просто очень сильно. Потом вода стала тёплой. Удивительно тёплой, как ванна дома. Темнота пришла не снизу, из глубины, а сверху, сквозь толщу воды. Она была мягкая, тяжёлая, как мамино одеяло зимой. Я подумала: надо всплыть. Но одеяло было уютнее.


3. Начальник партии

Виктор Степанович, 52 года

Борис вошел в вагончик и оставил на полу лужу. Стоял синий, трясущийся, и смотрел сквозь меня. - Потерял, - сказал он. Одно слово. У меня внутри что-то оборвалось, как струна лебедки. Я хотел закричать. Хотел ударить его. Но вместо этого сказал тихо: - Собирай людей.

Два дня мы чесали тайгу. Буровики, геофизики, водители. Все молчали. В тайге молчат, когда ищут живых. Когда находят мертвых - тоже молчат. Нашли её на вторые сутки. Ниже по течению. Затор из веток и наносного мусора держал её куртку, не отпускал на дно. Мы разбирали завал руками. Ветки кололись, оставляли занозы. Когда освободили лицо, я увидел её глаза. Закрытые. Ресницы слиплись. Медсестра сказала: «Удар. Потеря сознания. Вода сделала остальное».

Я курил в стороне, глядя на носилки. В голове крутился номер телефона. Воронеж. Квартира на улице Ленина. Женщина, которая постоянно ждет от неё звонка и таких дорогих слов: «Всё хорошо, мам». Мне предстояло сказать: «Хорошо не будет». Я понимал: этот звонок я буду помнить дольше, чем всю свою работу в геологии.

4. Поисковик

Михаил, буровик, 34 года

Нас подняли по тревоге. «Студентка пропала». Я шел вторым номером вдоль ручья. Вода по колено, ледяная. Сапоги хлюпали. Я матерился про себя. Зачем их сюда несет? Место девкам на кухне, а не в распадке. Когда увидели затор, я сразу понял. Ветка зацепилась за лямку рюкзака. Она торчала из воды, как флаг.

Я отошел в сторону, сел на мокрый камень. Закурил. Спички не зажигались с первого раза - руки дрожали. Потом мы несли её к дороге. Она была лёгкая. Невесомая. Будто внутри уже ничего не было, только одежда и мокрая тяжесть. Я нёс правый край носилок и думал: а ведь могла быть моя дочь. У меня дочек нет. Только сын в интернате. Но в тот момент я почувствовал отцовскую вину. Мы взрослые. Мы должны были её уберечь. А мы просто шли впереди.

5. Старший геолог (после)

Борис Ильич

Комиссия длилась три дня. Протоколы, объяснительные, подписи. «Не обеспечил контроль». «Оставил без присмотра». «Нарушение техники безопасности». Я кивал. Я был согласен. Но ни одна бумага не могла описать тот момент, когда я решил идти дальше. Когда выбрал собственное выживание вместо поиска.

Меня понизили. Перевели в другую партию, на Север. Там, где тундра и нет леса. За день до отъезда я поехал, пошёл к тому ручью. Затор размыло, вода унесла ветки. На камне, в расщелине, застрял её ботинок. Один. Левый. Я взял его. Кожа загрубела, пахла сыростью и чем-то незнакомым, неуловимым. Может, её духами. Может, просто памятью. Я сидел у воды до темноты. Мне казалось, что сзади шуршит шаг. Лёгкий, быстрый. Я оборачивался. Только ветер шевелил папоротники. Но я знал: теперь она всегда будет идти за мной. В каждом маршруте. В каждом сне.

6. Артефакт

Письмо, не отправленное

Найдено в нагрудном кармане куртки. Конверт завернут в полиэтилен.

«Мам, у нас здесь красиво. Горы синие, как на картинке. Тайга шумит постоянно, будто море. Борис Ильич говорит, я молодец, глаз у меня верный. Завтра идём в новый маршрут, а потом, через пару недель, я вернусь. Очень скучаю по тебе, хочу быстрее тебя увидеть, хочу твоих пирогов с капустой? Я уже представляю запах...»

Чернила расплылись от воды. Слово «пирогов» ещё можно было разобрать. Буква «и» превратилась в кляксу, похожую на слезу.

Воронеж

Осень, того же года

Кухня. Тик-так часов. За окном моросит дождь, такой же мелкий и неприятный, как там, за тысячу километров. Мать сидит за столом. Перед ней лежит Танина кофта. Серая, шерстяная. Она водит утюгом медленно, аккуратно, будто боится прожечь ткань. Пар поднимается вверх и исчезает.

Она не знает про ручей. Не знает про затор из веток. Не знает про синее лицо геолога, который не сможет смотреть ей в глаза. Она просто гладит кофту. Разглаживает складки на рукавах. - Замёрзнет там, - шепчет она вслух. - Осень уже.

Она ждет звонка. Телеграммы. Письма. Она будет гладить эту кофту каждую неделю. Пока ткань не истончится. Пока утюг не обожжет пальцы. Любовь не верит в смерть. Она верит только во встречу.