Му-му

Извольте. Судьба сия достойна отдельного упоминания в мартирологе бессловесных тварей, павших жертвой человеческого самодурства и холуйской покорности. Ежели у попа собака погибла от руки господина, так сказать, в порыве страсти и за конкретную провинность, то Муму — образец того, как убивают не за вину, а за сам факт существования. Убивают тихо, методично, с тем особым российским садизмом, который всегда прикрывается словами о долге, порядке и «нечего барыню расстраивать».
Жила-была в Москве, в одном из тех сырых и темных особнячков, что прячутся за пыльными акациями, старая барыня. Существо, пережившее свой век, свой ум и свои человеческие чувства. Дни ее были наполнены не жизнью, а ее имитацией: картами, сплетнями приживалок да нудным перебиранием того, что болит и что не болит. А над всем этим гнилым болотом, как маятник, раскачивалась одна простая, но нерушимая истина: всё в этом доме должно служить её угасающему комфорту. И был при ней дворник Герасим. Мужчина саженного роста, молчаливый и мощный, словно былинный Илья Муромец, по недоразумению загремевший не в богатырскую заставу, а в выгребную яму крепостного права. Он был нем, а потому для господ представлял собой идеальный механизм — работал, как лошадь, и не смел возражать ни словом, ни звуком. Вся его богатырская сила уходила в подметание двора да в колку дров, а весь душевный жар, не находя другого выхода, сосредоточился на крошечной собачонке, которую он выудил из речной тины.
Собачонка эта, названная в честь единственного звука, доступного её хозяину — «Муму», — была существом до смешного нелепым. Испанской породы, с выпученными, вечно влажными глазами и жидкой шерсткой, она походила скорее на ожившую мочалку, чем на собаку. Но в ней билось то, чего начисто были лишены все окружающие: искреннее, безоглядное обожание. Она любила Герасима не за то, что он большой и сильный, а за то, что он был ее. Она стерегла его метлу и кафтан, бегала за ним по пятам, повизгивая от счастья, и засыпала рядом с его огромной ладонью, уткнувшись мокрым носом в рукав. Именно это чистое собачье счастье и вызвало приступ острой непереносимости у старой барыни. Потревоженная в момент своего карточного пасьянса звонким лаем или просто видом чужой радости, она поставила вопрос ребром: «Убрать». Не наказать, не перевоспитать, не отдать в другие руки — нет, именно убрать. С глаз долой. Исчезнуть. Для людей подобного склада весь мир существует лишь постольку, поскольку он не раздражает их сетчатку и слуховой проход.
Началась гнусная комедия. Сначала дворня, раболепно заглядывая в глаза барыне, попыталась продать Муму. Тайком. По-воровски. Герасим места себе не находил, метался по двору, мычал, размахивал руками, ища пропажу. Когда же псина, движимая преданностью, перегрызла веревку и вернулась к ногам хозяина, ободранная и голодная, участь ее была предрешена. Барыня, узнав, что ослушались и собака снова тут, впала в истерику, которую окружающие немедленно расценили как симптом приближающейся кончины. А доводить барыню до смертного часа собачьей вольницей — грех непростительный для крепостного.
И вот здесь раскрывается во всей красе та самая «русская душа», воспетая поэтами. Герасим — этот титан, способный в одиночку остановить телегу с сеном, — даже не попытался возразить. Он не взял узелок и не ушел в деревню вместе с собакой. Он не сжал кулаки и не сломал забор назло старой ведьме. Воспитание раба оказалось сильнее любви. Он понял, что надобно исполнять. Смиренно. Безропотно. Как на заклание.
Он пошел в трактир, заказал себе щей с мясом и, с той особой методичностью, с которой подметал двор, накормил Муму последним обедом. Смотрел, как она, доверчиво повиливая обрубком хвоста, вылизывает тарелку, и слезы катились по его заросшему лицу. Трагическая и в то же время омерзительная картина: громадный мужик, утирающий сопли кулаком, и крошечная собака, которая не понимает, что ее последний час пробил не от старости, а от людской подлости.
Далее — лодка, река, два кирпича и веревка. Герасим греб на середину Москвы-реки с выражением лица человека, совершающего погребальный обряд. Муму сидела смирно, греясь на солнышке. Когда его ручищи начали привязывать к её шее груз, она, возможно, подумала, что хозяин затеял новую, непонятную, но, наверное, веселую игру. Ведь он не мог желать ей зла. Он был ее Богом.
Всплеск. Круги по воде. И тишина, нарушаемая лишь скрипом уключин. Герасим вернулся, собрал пожитки и ушел в деревню. Пешком. Один. Всю дорогу его душу жрала та особенная, невысказанная тоска, которую не утолить ни водкой, ни тяжелой работой. Он выполнил приказ. Ценой жизни единственного существа, которое любило его не за службу, а просто так. И в этом — вся глубинная, непролазная гнусность той истории. Убил не барин и не злой надсмотрщик. Убил тот, кто был обязан защищать. Убил, потому что привык склонять голову перед любым, кто старше по чину и подлее по духу.
Вот так и вышло, что бедная животина по кличке Муму стала в истории русской словесности не просто утопленницей, а символом беспрекословного холуйства, подмявшего под себя даже богатырскую силу. Собаку жалко. А Герасима, честно говоря, не очень.