Ритуалы рода и ничто

Когда экология говорит о круговороте углерода, а антропология — о ритуалах погребения, они описывают разные аспекты одного процесса: смерть жука становится удобрением для дуба, чьи листья когда-то станут страницами книги о смысле смерти. И как сохранить это единство, не впав в романтический пантеизм?

Можно найти ведь те причины, которые способны повлиять иногда на очень отдаленное будущее. Семья – категория историческая, в системе социального отсчета, появление семьи связывают с эволюционными процессами особого толка, - социогенезом, начавшимся с миллионолетним периодом существования первобытного предко-человеческого стада. Нет сейчас той традиционной семьи.

Сельский труд — не просто способ заработка. Это способ существования, форма бытия. Здесь была философия как физическая рефлексия, высшая и скрытая форма реагирования на раздражение. Да и отметим еще былое специально, умение жить в настоящем – это было настоящим немалым искусством!

Мировоззрение – продукт человеческого ума, выстроенный им мост между сознанием и объективной реальностью, соединяющей прошлое настоящее и будущее., к тому, что у нас в обыденности заслоняется рутинным неструктурированным потоком мыслей.
Песчинки символизируют полученное человеком извне знание… Главного ответа нет.

Но сама постановка вопроса о человеке — доказательство всегда того, что человек остаётся тем, кто преодолевает себя, и даже когда преодоление ведёт к пропасти…
Петля времени — это ассоциации с цикличностью и повторением в истории, как это видели, например, стоики, или наоборот выстраивание конечного, с той линейностью, которая нужна в традиции. Нужно большое усилие для того, чтобы вспомнить обыденное, и найти в нем сокровенное.

Человеческое отношение к миру – это не только все то, что передается чувственно - в сигналах зрения и вибрациях слуха, в тактильных откликах нашей кожи, или в проникновении в наши глубины мозга запахов…

Во всех навсегда запомнившихся моих эпизодах общения с дедом, страшим-взрослым умудренным жизнью человеком и его внуком как всегда более тонким в передаче родного (мальчиком) происходит скрытый диалог с Вечностью. С раннего детства вместе с ним я стал натуралистом, меня привлекала тонкая вязь природной жизни, состоявшейся во всем.

Дед мой был плотником, а еще рыбаком, регулярно приносившим домой карасей и линей с ближайшего сельского озера-ильменя. Человеческий род представляет собой уникальную форму существования, где память выступает не просто как индивидуальная способность, но как фундаментальная основа коллективной идентичности.

В моей картинке памяти возникает: дед Илья чинит старую сеть, а маленький Вова сидит рядом, наблюдая за его ловкими руками. В кухонной печи тогда, сухая кора плохих степных дров трещала в печи, отбрасывая причудливые тени на старые бревенчатые стены, проступающие из облупившейся штукатурки. У деда-рыбака звучала в руках сельская арфа - «живая» сеть…

Мой дед строгал не доску, а само время, снимая с него покровы, как с дерева кору, обнажая живые, розоватые слои бытия.  «Вот смотри, внучек, вот этот (узел)… его вязали, когда небо с землёй спорило…А этот клубок сотворила не та большая щука, об острые зубы которой ты порезал свои пальцы, нет, так путано бредут по своей жизни многие из людей».   Как когда-то древний предок вершил каждый акт своего творения через сопричастность, так и дедов родовой подход к жизни остается важнейшим для меня и сейчас.

Плотницкий труд деда, его удача и обыденность рыбака – это и есть бытийный архетип философского труда.  Рубанок в руках деда был не просто инструментом. Он был способом сущностного раскрытия обыденности, когда сможешь выйти за привычное и рутинное, к необычному и незаметному. Только надо в руки рубанок и снять наслоения мнений, предрассудков, суеты, чтобы обнажить истину вещи, её внутреннюю форму.
Византийские мистики видели в ручном труде “умное делание”.  «Плотник не просто обрабатывает дерево — он раскрывает истину материала, как человек раскрывает истину своего бытия через выбор» (М. Хайдеггер, “Исток художественного творения”).

Его рыбацкая сеть, и тогда вернее будет то, что в нашей истории осмысляются и меняются прежние нормы и традиции, которым следовали, через собственные вкусы.
Теперь, спустя десятилетия, обращаясь к своему эпизоду общения с дедом, я глубоко понимаю: завиток, вылетевший из-под рубанка, стал материальной памятью — не о событии, а о самом течении жизни.

Мальчик, игравший со стружкой, собирал не опилки, а символы. Каждая стружка-змея была змеёй времени — не линейной, а свернутой в кольцо, готовой к возрождению в огне.

Сучок, который дед назвал памятью, — это шрам, отметина встречи с миром. Дерево не стыдится его, не считает изъяном; оно включает его в свою плоть, в свой рисунок.

Древние люди могли верить, что после смерти душа продолжает жить в другом мире или возвращается в природу. Они могли проводить ритуалы, чтобы помочь умершим перейти в другой мир или обеспечить плодородие земли. Мы не видим ни ритуалом, и не обращаемся к своей родовой памяти.