Когда боль уходит без следа

Ведьму в деревне называли по-простому: Матрёна. Батюшка на проповедях шипел – «чародейка», дети перешёптывались – «Бабка Матруха», а женщины приходили к ней по ночам, пряча глаза и платки, словно к чужому греху.

Изба Матрёны стояла на краю села, за покосившимися тынами, где начинался лес и откуда зимой вьюга, казалось, улюлюкала её голосом. Печная труба дымила травами, над дверью висел старый берестяной оберег, треснувший от мороза. Внутри пахло сушёной мятой, дымом и чем-то ещё – непереносимо честным, будто здесь нельзя было соврать даже самому себе.

I. Матрёна

Первым к ней пришёл в тот год паренёк Ефим – заикой знатным, с детства. Невеста его, Дуня, уже смотрела на другого, а он только махал руками и мычал, когда пытался объяснить, что сердце у него обрывается. Батюшка говорил: «Смирись, крест братия, Господь дал», лекарь разводил руками: «От страха оно у тебя, от нервов», – и пил в корчме настой хмеля, чтобы своих нервов не чувствовать.

Ефим стоял у порога Матрёны, топтался, мял шапку. Она приоткрыла дверь, будто давно ждала.

– Ну заходи, язык заплетённый, – сказала спокойно. – Ступай, ступай, пока совсем не замерз.

Он сел на табурет у печи и молчал. Матрёна расправила на столе старую холстину, насыпала щепоть соли, рассыпала веточки зверобоя, провернув их между пальцев.

– Чего пришёл? – спросила.

Ефим распахнул рот, но слова, как всегда, застряли. Выдавил:

– Я… э… э… э-то… э… – и покраснел до ушей.

Матрёна смотрела не на него, а куда-то сквозь его плечо.

– Не мучайся. Я и так вижу. Тебя не язык держит, а страх. Как захочешь слово сказать, так перед тобой встаёт тот день, когда на тебя заорали, а ты мал ещё был. С тех пор всё и встало… – Она кивнула, словно сама себе. – Ладно. Будем вынимать.

Она загнала его к печи, поставила лицом к чёрному, тёплому зеву.

– Смотри в огонь.

Ефим смотрел, пламя лизало кирпичи, тени плясали на стенах, и в пламени вдруг мелькнуло – словно чужой дом, чужой стол, грубый голос отца: «Замолкни, дурак малый!», и как ложка, брошенная на стол, звякнула, будто в него. Ефим дёрнулся. Хотел отвернуться – Матрёна мягко, но крепко держала за плечи.

– Смотри, – шептала она. – Смотри, а потом забудь. То не ты. То было, да сгорело.

Она то подбрасывала в печь сухие травы, то проводила ладонью у него над затылком, будто сгребала с головы невидимые паутинки.

– Скажи: «Меня зовут Ефим», – велела наконец.

Он вдохнул.

– Ме… ня зовут Ефим, – произнёс почти ровно.

Он удивился, как просто это вышло, и тут же вдохнул ещё раз, на этот раз громче:

– Меня зовут Ефим.

Матрёна лишь махнула рукой, будто отгоняла дым.

– Иди домой.

– А… а что… я… я должен… – Он шарил за пазухой, вытаскивая завязанный в тряпицу пятак и пару яиц.

Она снова посмотрела сквозь него.

– Отнесёшь старой Нюре за околицей дров. Слышишь? У неё зима будет тяжёлая. Иди.

Ефим ушёл, оглядываясь. На следующий день он разговаривал уже так, как будто никогда и не заикался. Неделю спустя он рассказывал в корчме истории, все смеялись. Когда кто-то напомнил ему: «Ты ж, вроде, заикой был», – он махнул рукой:

– Да ну, мало ли, задетое слово бывало. Не было такого, – и сам верил в свои слова.

Матрёна осталась одна, протирая стол. Она знала: так будет всегда. Когда боль уходит по-настоящему, человек отталкивает память о ней, как старую коросту. Иначе – не выдержать.

***

Потом были и другие.

Женщина, что каждый год теряла ребёнка на сроке сорока дней, приходила к ней ночами, боясь, что люди подумают – проклятая. Матрёна не только шептала над водой, но и заставляла её каждый вечер садиться у порога, смотреть, как уходит день, и говорить вслух, что она не виновата перед Богом. Через год родился мальчик, крепкий, с громким голосом. Мальчик вырос, бегал по деревне, а мать, когда вспоминала прошлые утраты, скорее говорила: «Да что ты, батюшка, да мало ли, всякое с женщинами бывает…»

Старик с болями в костях, которому Матрёна выправляла спину – не молитвами, а тяжёлым, совсем земным трудом: тёрла мазями, заставляла по чуть-чуть двигаться, ругалась, когда он жалел себя. Через время он брёл по деревне, ругая «дурных баб», что «в колдуний веруют». То, что он сам по ночам ходил к одной такой, уже плохо укладывалось в его новом образе здорового мужика.

Но слухи ходили. Одни шептали: «Бог её ещё накажет», другие – завидовали: «Почему к ней идут, а к батюшке меньше?»

Волостной писарь, подслеповатый, но тщеславный, заметил, что люди стали реже ходить к лекарю. А лекарь, бывало, приносил ему вино за "правильные бумаги". Лекарю было обидно: какая-то баба мешает его ремеслу. Он стал говорить властям:

– Порядок разваливается. Вера народная страдает. Она людей от врачей отворачивает, от царской медицины.

Власти слушали, качали головами. Им не нравилось, что где-то, вне их знания, кто-то умеет менять людей так, что те начинают меньше бояться и меньше слушаться. Менее управляемый народ – невыгодное дело.

***

Однажды в село приехал стряпчий из уездного города. С ним – двое солдат.

– Где проживает Матрёна… – он запнулся в бумагах, – …Прокопьевна, именуемая в народе колдуньей?

Кто-то показал на край деревни. Кто-то отвернулся. А кто-то, наоборот, смотрел с любопытством: «Вот-то будет».

Матрёна встретила их у порога. Она словно знала, что придут.

– Зачем пришли? – спросила спокойно.

– Донос имеется, – стряпчий расправил бумагу. – На вас, Матрёна, жалоба, что вы людей от врачей отвлекаете, заговариваете болезни, путаете народ. И… – он морщился, читая чужой почерк, – …что вы вводите их в состояние помутнённой памяти, дабы они не могли вспомнить свои недуги. Это считается вредительством и колдовством.

Солдат рядом хмыкнул: ему, казалось, всё это смешно. Но Матрёна уловила в его глазах – лёгкий страх.

– Людям легче стало? – спросила она. – Стали ли они меньше мучиться?

Стряпчий не ответил. Он не был глуп: сам втайне думал о своём застарелом страхе темноты, от которого не помогали ни свечи, ни молитвы. Но его дело – бумага.

– Дерзость ваша записана не будет, – сказал он сухо. – Но и оправданием не послужит.

Её не связали, не потащили. Ей просто объявили, что она не имеет права «лечить людей», что в случае продолжения её «занятий» её отправят в город «на разбор». Люди в селе переглядывались: кто-то радовался, что теперь «тише станет», кто-то опускал глаза.

Ночью к её избушке пришла только одна фигура – старуха Нюра за околицей. Та сама еле ходила.

– Ты уйдёшь, Матруха? – спросила она, держась за косяк.

– Уйду, – просто сказала Матрёна. – Не сейчас – так чуть погодя. Здесь я им мешаю. Они ведь не помнят, как им было плохо. Ещё и злиться начнут: за что я деньги брала, коли и не болели? – уголок её губ дрогнул в усталой усмешке. – А у меня не к ним претензии. Так уж человек устроен. Когда рана заживает, шрам отталкивает взгляд.

– А куда ж ты? – Нюра поправила платок. – В лес?

Матрёна посмотрела на тёмную стену леса.

– Для них – в лес. Для других – в другое место. Тебе всё равно, старуха. Тебе я уже не нужна: ты своё пережила.

Утром её изба стояла, как стояла. Печь была тёплой, на столе – неубранный пучок трав. Но самой Матрёны не было. Кто-то говорил, что её ночью забрали солдаты. Кто-то – что ушла в лес и там замёрзла. А Нюра потом шептала детям: «Она ушла туда, где её не называют колдуньей».

Со временем люди стали помнить не её, а байки – «жила тут раз чародейка, девок от порчи лечила». Точные лица, голоса, истории потускнели. Те, кто ходил к ней и перестал заикаться, или перестал болеть, говорили позже: «Да и не было у меня особых напастей. Молодость, всякое…»

Память о ней растворилась так же, как растворялись болезни, которые она забирала.

II. Максим

Спустя много лет, в совсем другой России, мужчина с короткой стрижкой, в рубашке с закатанными рукавами, сидел в светлом кабинете с книжными полками. Его звали не Матрёна, а Максим Николаевич Кораблёв, и на двери его кабинета висела табличка: «Клинический психолог, консультант».

Он пил остывший кофе и листал записи в блокноте. На странице – имя: «Евгений, 32 года. Заикание, с детства. Жалобы на невозможность выступать публично, напряжённость, ощущение «зажатого голоса».»

Максим взглянул на часы. У него оставалось пять минут до сессии. Он поднялся, прошёлся по кабинету. На одной стене висели рамки с дипломами: «Психология», «Когнитивно-поведенческая терапия», «Перинатальная психология». Рядом – скромная фотография старой женщины у деревянной избы. Детали на снимке были не очень отчётливы: это была копия с копии, древняя карточка из семейного архива. На обороте значилось: «Матрёна Прокопьевна, прабабка».

Максим не знал о ней почти ничего. Только семейные предания: была, мол, какая-то бабка, которая людей «поднимала», но потом куда-то исчезла. В детстве он думал, что это сказка. В юности – что миф. А уже взрослым, видя, как меняются его собственные клиенты, иногда ловил себя на ощущении, что продолжает дело кого-то, кто очень давно пошёл той же дорогой.

Он выключил настольную лампу – дневной свет был мягким – и приготовился.

***

Евгений сидел на кресле напротив, поначалу с вытянутой спиной, как на экзамене. Он говорил, спотыкаясь о слова, дёргая пальцами подлокотник.

– Я… я… в сш-ш-к… школе был нормальный, – пытался он убедить и себя, и Максима. – Ну… чуть-чуть… заикался, но не… так. Сейчас… х-хуже стало. Мне на работе тре… требуют выступать, а я не могу.

Максим слушал и видел знакомую картину: спазм в горле, комок стыда, детские эпизоды обрыва разговора, насмешки.

– Давайте так, – спокойно сказал он. – Сначала мы разберёмся, где именно тело застревает, а потом будем работать и с телом, и с теми историями, которые это застревание держат.

– Ы… и… историями? – переспросил Евгений.

– Да. Историями о вас. О том, кто вы «заикающийся» и кто – без этого ярлыка.

Конечно, в этом было много «современной» психологии: дыхательные техники, десенсибилизация, когнитивная реструктуризация. Но где-то под этим была другая, более древняя тропа. Максим чувствовал её каждый раз, когда клиент закрывал глаза и начинал вспоминать ту самую минуту детства, где его голос впервые был прижат к земле чужим криком.

На одной из сессий он попросил Евгения:

– Представьте, что ваши слова – это дым из печной трубы. Вы не можете заставить дым идти ровно, но можете перестать зажимать его. Сейчас мы сделаем одно упражнение. Это выглядит странно, но вы доверитесь процессу.

Он приглушил свет, попросил Евгения встать и смотреть на маленькую свечу на столике.

– Вы смотрите на огонь, – говорил он тихо. – Вспомните ситуации, где вам было особенно стыдно за свою речь. Не рассказывайте. Просто держите их в уме. Позвольте этим образам «сгореть» в пламени. Ваша задача – не анализировать, а отпускать.

Евгений стоял, немного растерянный. Это уже не было чистым протоколом когнитивной терапии. Это было ближе к ритуалу, к старому, как печной огонь, действу. Максим нарушал каноны, но делал это осознанно: иногда научный язык оказывался слишком бедным для того, что должно происходить.

Когда упражнение закончено, Максим предложил:

– Скажите: «Меня зовут Евгений».

– Меня зовут Е… Евгений, – тот замялся, но споткнулся меньше, чем обычно.

– Ещё раз.

– Меня зовут Евгений, – ровнее.

Максим улыбнулся, не демонстративно, а чуть;чуть.

– Хорошо.

***

Прошло несколько месяцев. Евгений стал говорить заметно свободнее. Он выступил на рабочем совещании, испугался, но справился. Одну запись выступления они с Максимом даже анализировали в кабинете: голос твердел, глаза не бегали.

Однажды на сессии Максим спросил:

– Помните, как вы говорили, когда впервые пришли?

Евгений поморщился.

– Да… я… ну, я немного запинался, но не так уж… страшно, – отмахнулся он. – Мне кажется, я всё преувеличивал.

Максима кольнуло знакомое чувство. Он почти слышал сквозь века тихий смешок Матрёны: «Ну вот, и твои тоже забывают».

– Преувеличивали, – согласился он, – и в то же время… Затем он перевернул блокнот и достал телефон. – Вот запись первой сессии. Мы тогда с вами обсудили, могу ли я вести аудио – вы согласились.

Он включил фрагмент. Из динамика раздался голос, ломкий, спотыкающийся, с длинными паузами. Евгений нахмурился, слушая.

– Это… я? – спросил он спустя минуту. – Я и правда так… говорил?

– Вы так страдали, – мягко поправил Максим. – Говорили вы немного по-другому: тот голос принадлежит вам, но он про другое состояние.

Евгений сел, не отрывая взгляда от телефона.

– Странно… – тихо сказал он. – Я… как будто не помню этого. Кажется, что это был кто-то другой.

– Потому что вы уже не тот человек, – ответил Максим. – Память подстраивается под новое «я». И это нормально.

Он закрыл приложение и задумался. Вот он, тот же механизм: суть не в том, чтобы выжечь память, а в том, что психика сама отодвигает боль в сторону, когда она уже не нужна.

***

Но мир вокруг Максима был не только из клиентов. Он был ещё и из «властей».

Однажды его вызвали в администрацию города – «для обсуждения проектов по психологическому здоровью населения». Он шёл туда с лёгким скепсисом: слишком часто за такими приглашениями следовали указания, как и что говорить.

В кабинете замглавы по социальным вопросам сидели трое: сама замглавы – женщина лет пятидесяти, с аккуратной стрижкой, представитель департамента здравоохранения и юрист. На столе лежала папка с распечатками, среди которых мелькало и его имя.

– Максим Николаевич, – начала замглавы вежливо, – мы очень ценим вашу работу с населением. Но к нам поступают… разного рода отзывы. В основном благодарные, – она слегка улыбнулась, – но есть и… недоумённые. Люди говорят, что вы используете какие-то «ритуалы», «огонь», «дыхательные практики» непонятного характера. Некоторые называют это «шаманизмом».

Она сделала паузу, давая ему возможность почувствовать тяжесть слова.

– Мы не против инноваций, – вступил чиновник от здравоохранения, – но нам нужна прозрачность. Должно быть понятно, что вы делаете, и что это соответствует научно обоснованным методам.

Максим смотрел на них и вдруг ясно увидел, как поверх лиц чиновников накладываются другие – жёсткие лица писаря и лекаря из очень далёкого времени. Никакой мистики, только образ: линии повторялись.

Он вдохнул, почувствовав, как в груди поднимается не страх, а странное спокойствие, будто не он один сейчас отвечал.

– Я понимаю ваши опасения, – сказал он. – И готов объяснить.

Он не стал защищаться, говорить: «Вы ничего не понимаете». Вместо этого он взял чистый лист бумаги.

– Смотрите, – начертил он круг. – В центре – это то, что одобрено и хорошо описано в современных руководствах: когнитивно-поведенческая терапия, экспозиция, работа с убеждениями. – Он отметил сектор. – Вот этим я занимаюсь большую часть времени. Это понятно, это можно проверить.

Он прорисовал второй сектор.

– Здесь – работа с телом: дыхание, релаксация, телесное осознавание. Формально это тоже входит в спектр современных методов, хотя иногда звучит необычно.

Потом нарисовал третий, небольшой сектор.

– А здесь – то, что люди иногда называют «шаманизмом». Символические действия. Ритуалы с огнём или предметами. Но суть не в духах и заклинаниях, а в том, что такие действия могут помочь психике отпустить старые истории, когда обычные слова не достают. Я всегда могу описать, какой именно психологический механизм мы активируем. И каждое такое действие вписано в рамки этики и информированного согласия.

Юрист нахмурился:

– То есть вы признаёте, что используете не вполне научные методы?

Максим улыбнулся уголком рта.

– Я признаю, что язык наших клиентов не всегда научен. Когда ко мне приходит человек из деревни и говорит: «У меня сглаз», – я не спорю, что такого диагноза нет в МКБ. Я говорю: «Вы чувствуете, что на вас что-то давит и не даёт жить». И мы работаем с этим давлением. Иногда символический ритуал гораздо понятнее для человека, чем таблица с когнитивными искажениями. Важно не слово «сглаз», а то, что после нашей работы у него проходит бессонница, боли, страх.

Он достал заранее подготовленную папку.

– Вот анкеты до и после. Вот шкалы тревоги, депрессии, социальной фобии по стандартным опросникам. – Он разложил листы. – Вот аудиозаписи, где слышно разницу в речи. Я не прошу вас верить в «огонь». Я предлагаю вам посмотреть на результаты.

Замглавы листала бумаги, внимательно, не торопясь. На графиках было видно: показатели снижаются, люди возвращаются к работе, уменьшается число больничных листов.

– А вопрос… памяти? – неожиданно спросила она. – Тут в одном отзыве женщина пишет, что вы «так всё сделали, что она теперь и не помнит, как ей было плохо». Она говорит, что ощущение, будто «и не болела». Её муж из-за этого считает, что вы зря берёте деньги. Это… не опасно?

Максим почувствовал, как внутри него откликается эта формулировка, будто отголосок.

– Это важный вопрос, – сказал он серьёзно. – И я рад, что вы его подняли. Люди действительно склонны забывать, как им было плохо, когда становится лучше. Это не гипноз и не стирание памяти. Это естественная работа психики: защищаться от боли, переписывая прошлое. Моя задача – не усилить это забывание так, чтобы человек потерял часть своей биографии, а сделать боль прошлой, а не текущей.

Он помолчал и добавил:

– Поэтому я фиксирую исходное состояние. Аудио, анкеты. И если нужно – показываю человеку, каким он был. Так он понимает, что изменение реально, а не выдумано. Это и есть способ сделать мою работу прозрачной.

Замглавы откинулась на спинку стула.

– То есть вы… – она подбирала слова, – …как бы соединяете два мира. С одной стороны – цифры, отчёты, шкалы. С другой – человеческий язык, страхи, веру в «сглаз» или «порчу». Вы работаете и с тем, и с другим?

– Именно, – кивнул Максим. – Если я буду говорить с людьми только на языке протоколов, они уйдут к тем, кто пообещает простое «снятие сглаза». Если буду только шептать над свечой и не измерять результат, я превращусь в того, кого справедливо можно назвать шарлатаном. Моя цель – мост между этими мирами.

Юрист всё ещё был недоволен.

– Но где гарантия, что вы не… – он запнулся, – …не манипулируете людьми, создавая им несуществующие проблемы, которые потом «лечите»?

Максим посмотрел на него спокойно.

– Гарантий в человеческих делах не существует, – сказал он честно. – Поэтому нужна система контроля: этический кодекс, супервизия, запись сессий (по согласованию), возможность проверки. Я готов работать в таком формате. Более того, я и сейчас так работаю с коллегами. Но, поверьте, человек приходит ко мне не потому, что я ему внушил проблему. Он приходит, потому что уже страдает. Я лишь предлагаю другой способ перестать страдать.

В кабинете повисла пауза.

Наконец замглавы сложила бумаги.

– Знаете, – сказала она, – у меня есть личная история. – Она вдруг немного смутилась, почти по-человечески. – Много лет назад у меня была паника – боялась ездить в метро. Прошло потом. Сейчас я думаю: «Ну, подумаешь, просто нервничала». Но муж иногда рассказывает, как я тогда плакала у дверей. Я… не очень люблю вспоминать. Наверное, вы правы: память стирает острое.

Она задумчиво постучала ручкой по столу.

– Я вижу ваши цифры. И вижу, что используемые вами методы в целом вписываются в современную рамку. Ваши «ритуалы»… – она чуть усмехнулась, – …мы назовём «элементами терапевтической метафоризации». Так будет приличнее.

Чиновник от здравоохранения кивнул.

– Мы предложим вам поучаствовать в городском проекте по психологической помощи населению, – добавил он. – Но при условии, что вы разработаете открытое описание своих методов и будете обучать других специалистов. Нам нужны результаты, а не тайные «шаманские школы».

Максим выдохнул.

– Согласен, – сказал он. – Я давно хотел оформить это понятным языком.

Он вышел из администрации, щурясь на яркий свет. В кармане у него лежало предварительное соглашение о сотрудничестве. Где-то внутри шевельнулась тихая радость, смешанная с странной грустью – как будто он не только про себя договорился, но и чей-то очень старый долг отдал.

***

Вечером он сидел в своём кабинете один. На столе горела маленькая свеча – он зажег её не для клиентов, а для себя. Освещение в документах называлось бы «психогигиенический ритуал завершения рабочего дня», но сам он знал, что это просто старый способ попрощаться с прошедшим.

Он повернулся к фотографии на стене.

– Ну что, баб Матрёна, – тихо сказал он, – я, кажется, нашёл слова, которые тебе тогда не дали сказать.

В огне свечи дрогнул огонёк. Ему, конечно, показалось. Но в этот миг он почувствовал странное согласие – не из прошлого, не из будущего, а как будто из самого слоя между ними, где живут все, кто когда-то занимался тем же делом: облегчать чужую боль так, чтобы потом о ней почти не вспоминали.

За окном городской шум сливался с далёким эхом леса. Где-то в ночи человек, который ещё вчера заикался, рассказывал друзьям анекдот и махал рукой: «Да ладно, я просто нервничал раньше, не болезнь это была». Где-то в иной, давно исчезнувшей деревне женщина наливала воду из колодца и уже не помнила, как каждый год до этого теряла ребёнка.

Люди забывали. Так было правильно. Но в тишине между их забываниями жила невидимая нить – от избы на краю леса к светлому кабинету с полками книг. И по этой нити передавалось то, чему пока так и не придумали окончательного названия: умение забрать боль так, чтобы человек потом жил, словно она была всего лишь плохим сном.