Эхо прошлого

Воздух в том лесу пах не сосной и не грибами — он пах ожиданием. Так пахнут старые фотографии, если прижаться к ним лицом: пылью, утраченным светом и чем-то ещё, чего уже не вернуть.

Тея Вольская стояла над чёрным провалом между корней и слушала, как ветер гнет верхушки елей. Ветер этот был не здешний — ему бы выть в прериях или завывать на марсианских равнинах, засыпая красным песком следы давно ушедших. Но он забрался сюда, в леса, где время текло так медленно, что мох успевал седеть на камнях. Она перевела дыхание и плотнее запахнула куртку. Утренний холод пробирался под одежду, несмотря на терморегуляцию.

Здесь, в этом месте, техника работала с перебоями, будто сама земля сопротивлялась вторжению. Тея провела рукой по лицу — пальцы пахли можжевельником и той особенной сыростью, которая бывает только в лесах, куда не ступала нога человека десятилетиями.

В детстве она боялась смотреть в колодцы. Бабка говорила: не гляди вглубь, Теюшка, оттуда твой же страх выглянет, рукой махнет — и утянет. Теперь она стояла над ямой и думала: что же там, в глубине? Её страх или чья-то надежда? Мысль обожгла — а что, если бабка говорила не о колодцах вовсе? Что, если она говорила о времени, о той самой глубине, куда не стоит заглядывать без нужды?

Тея тряхнула головой, отгоняя наваждение. Она — учёный. Доктор наук. Её оружие — сканеры и анализаторы, а не бабкины сказки. И всё же рука сама потянулась к карману, где лежал гладкий камень с отверстием — «куриный бог», подаренный бабкой на прощание.
Тея Вольская знала эти леса с детства. Бабка привозила её сюда каждое лето, в деревню, которой уже нет на картах — сгорела, когда Тее было семь. Тогда она впервые услышала про чудские ямы. Бабка водила её за руку по грибы, останавливалась у каждой воронки, крестилась мелко-мелко и шептала: «Тут земля больная, Теюшка. Тут время не так течёт, как везде. Чудь тут жила, ушла в землю со всеми сокровищами, а дух остался».

— Баб, а сокровища какие? — спрашивала маленькая Тея, разглядывая муравьёв, снующих по корням.

— Знания, внученька. Они знали то, чего мы не знаем. Как с травой говорить, как с небом советоваться, как себя не терять, когда вокруг теряются.

Тея тогда не поняла. А теперь, спустя тридцать лет, стоя над ямой со сканером за плечами, поняла слишком хорошо. Бабка не про клады говорила. Бабка про душу говорила.

Тридцать лет. Целая жизнь, уместившаяся между тем летом и сегодняшним днём. Тея вспомнила, как после пожара бабка забрала её в город, как отпаивала травяными настоями, от которых во рту горчило, а на душе становилось светло. «Ты коренная, Теюшка, — говорила бабка, перебирая сухие цветы.

— Корни у тебя глубокие. Как бы далеко ни уехала, а лес тебя дозовётся». Бабка не дожила до этого дня. Она умерла за год до того, как корпорация «Заслон» объявила конкурс на исследование аномальных зон. Тея тогда сидела над заявкой всю ночь и чувствовала бабкино присутствие — запах сушёной мяты и тихий шёпот: «Иди, Теюшка. Иди, если позвало».

— Третий день, — сказал за спиной Денисов. Голос физика был сухим, как шелест приборной ленты. — Сканер ловит только помехи от наших же генераторов. Здесь пусто.

Тея не обернулась. Она знала, что пустота — это тоже сигнал. Бабка, царство ей небесное, говаривала: «В чудских ямах, Теюшка, не ветер гуляет — время гуляет. Забредешь туда — и нет тебя, был человек да сплыл». Тогда это казалось сказкой. Теперь, в 2184-м, со сканером за плечами и приборами в палатке, сказки обретали иное значение и смысл.

Корпорация «Заслон» платила за факты, а не за бабкины побасенки. Но Тея Вольская, доктор наук, вдруг поймала себя на том, что боится включить хроно-сканер на полную мощность. Боится, что он уловит не просто «отпечаток», а чей-то взгляд в ответ.

Денисов подошёл ближе. От него пахло  кофе — он пил его литрами, когда нервничал.
— Ты чего застыла? — спросил он, заглядывая через плечо. — Боишься?

— Не боюсь, — ответила Тея слишком быстро. — Думаю.

 — О чём?

— О том, зачем мы здесь на самом деле.

 Денисов усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой.

— За деньгами, Тея. За грантом. За лабораторией, которая позволит нам делать настоящую науку, а не перебирать отчёты в архиве.

— А если то, что мы найдём, не будет укладываться в отчёты?

 Денисов посмотрел на чёрный провал между корней и надолго замолчал.
 
— Тогда будем расширять рамки, — сказал он наконец. И в голосе его прозвучало что-то, от чего Тее стало не по себе.

Ночью ударил ледяной дождь. Он барабанил по куполу палатки, как пальцы невидимого телеграфиста, отстукивающего морзянку на древнем, забытом языке.
Петрова, археолог, ворочалась в спальнике и бормотала во сне: «Орнамент... змеиный узор... они уходят в землю...»

Тея не стала её будить. Она лежала и смотрела в брезентовый потолок, за которым ураган ломал ветки, и думала: может, природа и правда противится? Может, существуют тайны, которые не стоит бередить, даже с разрешения правительства? Ей вспомнилась экспедиция два года назад в Карелии. Тогда они тоже нашли аномальную зону — воронку с остатками древнего святилища.

Местные старики отговаривали: «Не троньте, худо будет». Тея не послушала. Через неделю у неё началась бессонница, а сканеры показывали такие спектры, что Денисов ходил сам не свой. Потом всё прошло. Но осадок остался. И сейчас, слушая, как дождь колотит по палатке, Тея поймала себя на мысли, что этот дождь — предупреждение. Или приглашение. Она так и не поняла, какое из двух.

Утром дождь кончился. Лес стоял хрустальный, облитый льдом, и солнце, пробившись сквозь тучи, зажгло в каждой ледышке по маленькому, слепящему пожару.
И тогда хроно-сканер запел.

Он не запищал, не застрекотал — он именно запел, низкой, вибрирующей нотой, от которой у Денисова задрожали руки, а у Теи сжалось сердце. Экран вспыхнул картой энергий, похожей на снимок нервной системы великана, спящего под землёй.

— Это не яма, — прошептал Денисов, вглядываясь в пляску спектрограмм. Его лицо, обычно замкнутое, стало растерянным, как у мальчишки, впервые увидевшего море.
 
— Здесь структура времени... она сложена гармошкой. Складка. Здесь что-то произошло.

Тея подошла к экрану. Она видела такие спектограммы только в учебниках по теоретической хронофизике — и то как гипотетические модели. Реальность превосходила любые расчёты.

— Это невозможно, — выдохнула она. — Если здесь складка времени, то...

 — То мы стоим на пороге того, что никто никогда не видел, — закончил Денисов.

В его глазах горел тот самый свет, который Тея так боялась увидеть — одержимость.
— Костя, — сказала она твёрдо. — Мы будем работать по протоколу. Никакой самодеятельности.

— Конечно, — ответил он слишком быстро.

И Тея поняла, что он уже принял какое-то своё решение. Планшет на её поясе  завибрировал. Она глянула на экран — «Заслон», прямой канал, приоритетный код.
Пришлось отойти от ямы, чтобы сигнал не глушили помехи.

— Вольская, докладывайте, — голос Строганова, главы научного отдела, был ровным, как поверхность стола в его кабинете. — У вас аномалия?

— Предварительные данные. Сканер зафиксировал... нестандартную структуру поля.
— Конкретнее.

— Пока не могу. Нужно вскрывать.

Пауза. Тея знала эту паузу — Строганов просчитывал варианты, премии, риски.

— Вольская, вы понимаете, что если это не очередной провал, вы получите все. Финансирование на десять лет вперед, лабораторию, штат. Если провал — следующий сезон будете работать в архиве с бумажками.

— Понимаю.

— Работайте. И помните: «Заслон» платит за результат. Сенсация нужна вчера.
Связь оборвалась. Тея спрятала планшет и посмотрела на небо. Серое, тяжёлое, низкое. Бабка говорила: перед большими делами небо всегда тяжелеет.

 Она вдруг с острой ясностью поняла, что Строганову всё равно, что именно она найдёт. Сенсация. Результат. Любой результат. Даже если это будет конец света, упакованный в красивую презентацию с графиками и выводами.

Тея посмотрела на свои руки — они дрожали. Не от холода. От злости. И от страха. Потому что в глубине души она понимала: корпорация получит то, за чем пришла. Вопрос только в том, какую цену за это заплатят она и её команда.

Тея посмотрела на чёрный провал между корней. Ей показалось, что оттуда пахнуло теплом. Теплом человеческого жилья, хлебом и сухими травами. Абсурд. Яме было тысячу лет.

— Копайте, — приказала она, и голос её прозвучал хрипло. — Осторожно. Слой за слоем.

Лопаты вгрызались в мёрзлую землю, и с каждым сантиметром воздух вокруг становился плотнее. Он густел на глазах, как кисель. Солнечный свет, проходя сквозь него, расслаивался на странные, нерадужные цвета. Денисов то и дело сверялся с анализатором, и тот показывал наличие полей, которых не существовало в природе.

Петрова, раскрасневшаяся от работы, время от времени поднимала голову и принюхивалась.

— Здесь чем-то пахнет, — сказала она через час. — Не землёй. Чем-то... сладким.

— Травами, — ответила Тея, сама не зная, почему это слово пришло ей в голову. — Сухими травами.

Петрова посмотрела на неё удивлённо: — Откуда ты знаешь?

Тея не ответила. Она знала потому, что этот запах был ей знаком с детства — бабка сушила такие же в своей избе. Только откуда этот запах взялся в земле, которой тысяча лет?

Лопата Петровой звякнула о камень.

Они расчистили плиту вручную, сдувая пыль, как реставраторы, боящиеся повредить ветхий холст. Орнамент — спирали, уходящие в бесконечность, и фигуры людей, летящих вверх, в небо, а не вниз, в землю.

— Прикоснись, — выдохнул кто-то.

Петрова, закусив губу, провела пальцем по резьбе.

И воздух лопнул.

Не звуком, не светом — а присутствием. Мир вокруг них выключился на секунду — ветер стих, мысли замерли, даже кровь в жилах остановилась.

А потом из центра плиты, из камня, начал сочиться туман. Серебристый, густой, он поднимался вертикально вверх, хотя закон физики требовал, чтобы он стелился по земле. Туман лепил сам себя, обретая контур.

Контур человека. Высокого, статного, с осанкой былинного героя, только сотканного из лунного света и утреннего инея.

— Не бойтесь нас, — сказал голос.

Он шёл не из фигуры, а отовсюду: от мокрых стволов сосен, от капель на палатке, из самой глубины плиты. Голос был спокоен, как сама вечность.

— Мы не ушли. Мы перешли.

Тея почувствовала, как холодок пробежал по спине и застрял где-то под ложечкой. Она вспомнила бабку, её морщинистые руки, перебирающие клюкву, и тихий говорок: «Заживо схоронились, родимые. Ушли под землю со своими кладами, чтоб врагу не достаться. Иной раз, слышно, стонут там...»

Чушь. Легенды. Но фантом стоял перед ними, и внутри его серебристой груди пульсировал слабый свет.

Вместо страха пришло странное, щемящее чувство встречи через бездну лет. Они, люди 2184 года, смотрели на того, кто выбрал иную судьбу. И этот кто-то смотрел в ответ.

— Что случилось? — спросила Тея, и голос её дрогнул лишь раз. — Что случилось с вашим народом?

Фантом не ответил словами. Он просто качнулся, как марево над костром, и перед глазами учёных распахнулось Время…

Оно распахнулось, как створки древних ворот, за которыми все это время дышало другое время, и в лицо Тее пахнуло не ветром — пахнуло тысячелетиями.
Она почувствовала, как земля уходит из-под ног. Не буквально — физически она стояла на месте, прижав ладони к холодной плите. Но сознание... сознание проваливалось в бездну, где не было ни секунд, ни минут, ни часов. Там было только «сейчас», растянувшееся на века. Тея попыталась зажмуриться, но веки не слушались. Она видела. Видела всё, что происходило тысячу лет назад, так же отчётливо, как лица своих коллег. И в этом видении не было ничего туманного или символического. Это была реальность. Просто другая.

Она увидела их город. Он не был сложен из камня, как те древние городища, что она раскапывала раньше. Дома здесь росли из земли, словно продолжение леса — дерево и глина, сплавленные воедино такой любовью, что каждое бревно казалось живым.

Город проступил из тумана деталями, которых не было в первом видении. Тея увидела амбары на сваях — не просто так, а чтобы звери не подбирались к припасам. Увидела длинные дома, где под одной крышей жили несколько семей — и никто не ссорился, не делил добро.

Женщины ткали на станках, и нити в их руках светились — не красками, а сами по себе, будто впитали солнце. Рядом, у костров, другие сушили пучки трав — не простых, а таких, от которых воздух вокруг становился прозрачнее и звонче.

Старик с посохом, сидящий на завалинке, не смотрел на травы — он слушал их, склонив голову, и губы его беззвучно шевелились, будто он разговаривал с каждым стебельком.

Тея заметила то, что упустила в первый миг. У каждого здания был свой «голос». Это была архитектура, которая не противостояла природе, а была её продолжением. Тея, привыкшая к бетону и стеклу городов-миллионников, почувствовала острую, почти физическую тоску. Она вдруг поняла, чего лишилось человечество, променяв такие дома на безликие башни.

И люди... они двигались медленно, плавно, будто танцевали даже тогда, когда просто шли по воду. Дети смеялись, и смех этот звенел по всей округе серебряными колокольчиками.

А потом Тея всмотрелась в их лица — и поняла, что не заметила этого сразу. Глаза. У каждого из них глаза светились. Не отражённым светом — своим собственным, ровным, как у ночных светляков. И в этом свете не было ни страха, ни злобы — только тихое, глубокое знание.

— Они знали, — прошептал Денисов, и голос его дрожал, как стрелка прибора в шторм. — Смотри, Тея. Смотри, как поёт этот свет. Он из их снов, из их молитв, из всего, что они любили.

— Он поднял глаза на Тею, и в них стояли слёзы. — Мы думали, что откроем законы физики. А они просто... жили. И светились. Потому что жили правильно.

Картина дрогнула и поплыла. Тея увидела небо, полное звёзд, хотя вокруг был ясный день. Звезды висели низко, касаясь макушек сосен, и от них тянулись тонкие, едва заметные нити света — к каждому дому, к каждому человеку.

— Связь с космосом, — выдохнула Петрова. — Не метафора. Буквально.

Тея подняла голову вверх — там, в видении, небо было совсем не таким, как над ними сейчас. Оно было глубже, насыщеннее, и в нём, кроме звёзд, двигались какие-то тени. Большие, медленные, они проплывали над лесом, и каждый раз, когда тень касалась верхушек деревьев, те вспыхивали мягким золотистым светом.

 «Наши старшие братья, — услышала Тея голос старейшины, хотя он не открывал рта. — Они наблюдают. Они ждут. Они знают, что мы созреем».

Тея хотела спросить, кто такие «старшие братья», но видение уже начало меняться.
А потом пришли другие.

Тея увидела их не размыто, как в первый раз, а отчётливо — всадников на низких лохматых лошадях, с мечами, с лицами, обветренными походами. Их было много. Очень много. Они остановились на краю леса. Лошади фыркали, встряхивали гривами — им здесь не нравилось. Воздух был слишком чистый, слишком прозрачный. В степи так не пахнет.

Молодой тронул старшего за рукав, кивнул в сторону города.
Старший сощурился, вглядываясь вдаль. И вдруг подался вперед, будто увидел нечто, чего не ожидал.

— Смотри на их глаза, — сказал он медленно. — Они светятся.

Молодой всмотрелся. И правда — у людей в городе, у каждого, глаза светились. Не отражённым светом — своим собственным.

— Они... они все светятся, как звёзды, — выдохнул молодой. — Мы тоже так сможем?
Старший усмехнулся. Холодно, страшно.

— Сможем. Когда они будут нашими рабами — мы заберём этот свет себе. Так и делается. Мы будем править.

Он тронул коня. За ним тронулись остальные.

Тея почувствовала, как внутри неё поднимается ярость. Она знала эту историю. Она изучала её по учебникам, по отчётам археологов, по пыльным фолиантам в университетской библиотеке. Пришлые, варвары, разрушители — у каждой эпохи было своё имя для таких, как эти всадники. Но сейчас она видела их живьём. Видела жадность в глазах старшего, видела, как молодой всё ещё сомневается, но уже готов подчиниться. Видела и понимала: это не просто прошлое. Это предупреждение. Люди не меняются. Меняются только имена и доспехи.

Старейшины собрались у большой плиты — той самой, что сейчас лежала под ногами учёных. Они не прятались. Они вышли к чужакам с пустыми руками. Лица их были спокойны, но в глазах Тея увидела такую глубину печали, что у неё перехватило дыхание.

— Вы пришли за нашим светом, — сказал старейшина. Голос его был тих, но всадники невольно придержали коней. — Но свет нельзя отнять. Можно только ослепнуть самому, глядя на него с жадностью.

Всадник с луком засмеялся, но смех вышел нервным.

— Здесь всё будет нашим. И ты и ваш свет.

Старейшина не ответил ему. Он медленно повернул голову и посмотрел прямо туда, где стояла Тея. Сквозь тысячу лет, сквозь толщу времени, сквозь само видение.

— Ты пришла, — сказал он. И Тея поняла: он обращается не к всадникам. Он обращается к ней. — Ты та, кто будет искать. Но ещё не время.

По спине Теи пробежал холодок. Он знал. Знал о ней, о её бабке, о камне в кармане. Знал всё, что будет через тысячу лет. Или... видел всё одновременно? Она вспомнила слова бабки: «У них время не так течёт, Теюшка. Для них всё — сейчас».
 
— Что значит «не время»? — выдохнула она, хотя была уверена, что старейшина не слышит её в обычном смысле. Но он услышал.

 — Твоя душа ещё не созрела, — ответил он, и в голосе его прозвучала нежность. — Ты ищешь, но боишься найти. Это правильно. Страх — тоже знание. Он защищает.
Она хотела ответить, но голос не слушался.

— Мы уходим не навсегда, — продолжал старейшина. Свет в его глазах пульсировал ровно, как сердце. — Мы уходим, чтобы сохранить то, что нельзя отнять силой. Наше знание. Нашу память. Мы уходим в землю, как зерно уходит под снег. Зерно не умирает — оно ждёт.

— Чего? — выдохнула Тея, сама не зная, слышит ли он её.

— Когда люди устанут от крови и железа, — ответил старейшина. — Когда вспомнят, что главное — не отнимать, а отдавать. И поймут, что светом можно с радостью делиться. Тогда мы вернёмся. Может быть, через тысячу лет. Может быть, в вас. В ваших детях. В вашей тоске по правильной жизни.

Он улыбнулся — чуть заметно, одними уголками губ.

— Ты уже чувствуешь это.

Видение дрогнуло, но не исчезло. Тея увидела, как чудь собирается у ям — не для того, чтобы спрятаться, а чтобы открыться.
Они запели.

Песня была тихой, горловой, она поднималась от земли к звёздам, и звёзды отвечали — тонкие нити света, тянувшиеся от неба к каждому дому, становились толще, плотнее, превращались в канаты.

— А как же тела? — спросила молодая женщина с младенцем на руках.

— Тела — только одежда, — ответил старейшина. — Мы снимем её здесь.

Она посмотрела на младенца. Потом на небо. И кивнула.

Небо вспыхнуло звёздами и раскололось.

Тея хотела закрыть глаза, но не могла. Она видела, как тела падают на дно ямы — пустые, ненужные, как сброшенная одежда. Но это не было смертью. Это было рождение. Каждый, кто падал, одновременно поднимался — вверх, по тем самым нитям света, к звёздам, к чему-то огромному и прекрасному, что ждало их там.

И Тея вдруг поняла, что плачет. Не от ужаса. От восторга. От тоски по чему-то, что человечество потеряло так давно, что даже названия этому не осталось.
Первыми уходили дети. Они просто закрывали глаза, продолжая петь, и их тела оседали на дно ямы — пустые, покинутые, как сброшенные рубашки.

А вверх, по звёздным нитям, уже поднимались они сами — прозрачные, сотканные из того же серебристого света, что совсем недавно горел в их глазах.
За детьми — женщины, старики, воины, которые так и не взяли в руки оружие.
Старейшина уходил последним. Он постоял на краю ямы, глядя на опустевший город, на всадников, замерших в оцепенении, на небо, принимающее его народ. А потом шагнул вниз, и пение оборвалось.

— Энергия перехода, — донёсся откуда-то издалека шёпот Денисова. — Чистая. Если замерить частоту...

Видение схлопнулось, как мыльный пузырь. Тея стояла на коленях у плиты, и по щекам её текли слёзы. Она не сразу поняла, что плачет.

— Они... они не закапывали себя живьём, — выдохнула Петрова. Голос её срывался. — Они ушли. По-настоящему ушли. А сокровища... сокровища — это они сами. Их души, их знание...

Тея молчала. В ушах её всё ещё звучал голос старейшины: «Ты уже чувствуешь это».
Она чувствовала. Остро, до боли, до звона в висках. Там, в видении, ей показали не просто историю. Ей показали, каким мог быть мир. Каким он был когда-то. И каким мог бы стать снова, если бы люди... если бы она... Тея сжала виски ладонями, пытаясь унять дрожь.

— Тея, тебе плохо? — услышала она голос Петровой.

— Нет, — солгала она. — Всё в порядке. Просто... много впечатлений.

— Рерих, — выдохнула она вдруг.

— Что?

— Николай Рерих. Он писал об этом. «Когда вернётся счастливое время и придут люди из Беловодья, тогда придёт опять Чудь со всеми добытыми сокровищами». Я думала, это легенда. Думала, он просто...
Она замолчала, глядя на плиту.

— Он не легенду записал, — тихо сказал Денисов. — Он услышал то же эхо, что и мы.
 — Или ему показали то же, что и нам, — добавила Петрова. — Может, он приходил сюда. Или сюда приходило к нему. Мы никогда не узнаем.

 — А может, — Тея подняла голову, и в глазах её стояло что-то, чего коллеги не видели в ней никогда — смесь боли и решимости, — может, это эхо живёт само по себе. И доходит до тех, кто готов его услышать. До Рериха. До нас. До тех, кто будет после нас.

— Аномалии, — Денисов уже строчил что-то в планшете, но пальцы дрожали. — Вот откуда аномалии. Энергия перехода... она осталась здесь. Зарядила землю, камни, воздух. Когда кто-то приходит и тревожит ямы, эта энергия выплёскивается — фантомы, голоса, исчезновения. Люди думали, что это проклятие, а это просто... просто след. Как отпечаток ноги на мокром песке.

Фантом всё ещё стоял перед ними — тихий, терпеливый. Свет в его груди пульсировал ровно, как сердце.

— Зачем вы показали нам это? — спросила Тея, поднимаясь с колен. — Вы могли просто исчезнуть. Не откликаться на наш зов.

Тишина. А потом голос — тот же, идущий ото всюду, но теперь в нём Тея уловила что-то почти человеческое. Теплоту.

— Чтобы знали, — ответил фантом. — Чтобы помнили. Мы не боги и не духи. Мы просто люди, которые ушли вовремя. А вы... вы те, кто остался. Вы — наше будущее.
— А если мы не справимся? — спросила Тея, и голос её дрогнул. — Если мы тоже выберем железо и кровь?

Фантом помолчал. Свет в его груди вспыхнул ярче, потом потускнел.

 — Выбирайте, — сказал он наконец. — Это ваш путь. Но помните: у вас есть ключ. — Какой ключ? — Тоска, — ответил фантом. — Тоска по тому, чего нет, но что было когда-то. Это и есть ключ. Пока вы помните — вы ищете. Пока вы ищете — надежда есть.

Маленькая Тея из тех, давних лет, всё ещё жила где-то внутри. И сейчас она плакала — горько, по-детски, уткнувшись в бабкин фартук. Только бабки не было. Был холодный лес и камень, хранящий тепло ушедших.
И тогда Денисов, глядя на экран прибора, произнёс то, что повисло в воздухе тяжёлым грузом:

— Тея, я могу рассчитать частоту перехода. Ту самую, на которой они ушли. Если мы активируем сканер... мы сможем не просто увидеть. Мы сможем войти.
Тишина стала плотной, почти осязаемой. Тея смотрела на Денисова и видела — он уже всё решил. За её спиной. Без неё.

— Ты уже рассчитал, — сказала она не вопросом, а утверждением.
Денисов не ответил. Отвёл глаза.

 — Костя.

— Я рассчитал, — выдохнул он. — Ещё вчера. Когда сканер запел. Я думал... я думал, ты тоже этого хочешь.

Полный вариант книги : https://www.litres.ru/73585852/