Этюд. Айвен Роман и случай с потерянной бабочкой

В то утро профессор Айвен Роман проснулся с твёрдым ощущением, что мир слегка перекосился. Не фатально — так, на полградуса, как картина на стене, которую никто, кроме него, не замечает, но которая потихоньку сводит с ума.
Он сел на кровати, потянулся к тумбочке. Бабочки не было.
Чёрная, шёлковая, с едва заметным серебряным отливом — та самая, которую он обычно завязывал на три секунды, не глядя, на автомате, как хирург завязывает лигатуру. Она лежала здесь всегда. Рядом с запонками. Рядом с порядком. Рядом с утренним ритуалом, который за тридцать лет превратился из привычки в необходимость.
Айвен прикрыл глаза. Мысленно прошёлся по вчерашнему дню.
Кабинет. Пациентка с фантомной беременностью — классический случай символической беременности, но с неклассическим осложнением: она действительно верила, что носит ребёнка, и анализы крови, к удивлению лаборантов, показывали «нечто». Айвен тогда подумал: «Хорионический гонадотропин не берётся из воздуха. Значит, либо ошибка, либо чудо. А я в чудеса не верю, но и ошибки не доверяю». Он назначил повторный анализ и отпустил женщину с лёгким чувством профессионального беспокойства.
Потом был разговор с профессором-нейрохирургом о Сариных снах. Тот, как всегда, настаивал на органике. Айвен, как всегда, мягко уходил от окончательного диагноза. «Органика — это то, что можно потрогать, коллега. А где здесь трогать? В гиппокампе? В миндалине? Сны не имеют веса, но они имеют последствия. Мы лечим последствия, а не сны». Нейрохирург хмыкнул, но спорить не стал. Они выпили кофе, поговорили о погоде — о том, что зима в этом году выдалась нервная, с перепадами, как у пациентки с биполярным расстройством.
Потом такси. Потом дом. Потом ужин — один, потому что Айвен Роман уже много лет ужинал один. Потом сон.
Бабочку он снимал в кабинете. Это он помнил точно. Снял, положил на край стола, рядом с диктофоном. И больше не трогал.
Значит, она либо там, либо… пропала. А вещи в его кабинете не пропадали. Они перекладывались. Переставлялись. Исчезали во времени и появлялись в пространстве — но только если сам Айвен их двигал. Или его спутники.
Айвен не стал паниковать. Паника — это плохо завязанный галстук. Вместо этого он медленно, с достоинством человека, который видел вещи и похуже, надел халат, прошёл на кухню и заварил зелёный чай.
Ждать.
Кухня у Айвена была маленькой, почти спартанской. Белые стены, одна картина — репродукция Магритта с трубкой, под которой написано «Ceci n’est pas une pipe». Он повесил её много лет назад, когда ещё работал в Париже, и с тех пор каждый раз, проходя мимо, усмехался одному и тому же: «Это не трубка. А мои пациенты — не их диагнозы». Хорошее напоминание по утрам.
Он налил чай в любимую кружку — толстостенную, без рисунка, просто белую. Её подарила одна пациентка, которая выздоровела и сказала: «Вы меня научили видеть пустоту не как дыру, а как пространство. Вот вам кружка. Тоже пустая. Но вы её наполните». Айвен тогда подумал, что это слишком поэтично для клинической психиатрии, но кружку оставил. И действительно наполнял каждое утро.
Чай был зелёным, с жасмином — единственная слабость, которую он себе позволял. Пар поднимался ровной, вертикальной струйкой, и Айвен смотрел на неё, как смотрят на маятник перед гипнозом. Визуальный якорь. Техника, которую он знал наизусть, но против себя не применял.
Через десять минут, когда пар выстроился в устойчивую колонну, в дверь постучали.
Айвен не удивился. Он открыл.
На пороге стоял его старый знакомый — мужчина в тёмной шляпе, который всегда шёл чуть впереди. Сегодня шляпа была надвинута ниже обычного, что говорило либо о дожде, либо о плохом настроении. Лица по-прежнему не разобрать — только линия скул и лёгкая тень щетины, которая была всегда, даже если Айвен видел его в семь утра.
— Ты её потерял, — констатировал спутник без предисловий.
— Нашёл, — ответил Айвен, хотя не нашёл. — Просто проверяю систему.
— Система дала сбой вчера в семнадцать сорок три. У твоего кресла. Она упала за подлокотник.
— Я знаю.
— Ты не знал. Но теперь знаешь.
Спутник поправил шляпу. Это был жест, который Айвен за много лет научился читать: «Ты идёшь в правильном направлении, но не обманывай меня». Они никогда не врали друг другу. Не потому что не могли — потому что не видели смысла. Спутники Айвена были единственными существами в его жизни, которые не требовали от него роли. Ни профессора, ни диагноста, ни спасителя. Просто присутствия.
— Зачем пришёл? — спросил Айвен.
— Сказать, что она не пропала. Она переместилась. Это разные вещи.
— Переместилась куда?
Спутник не ответил. Вместо этого он чуть повернул голову — туда, где за его спиной, в полумраке коридора, стояли двое других.
Высокий блондин в сером, которого Айвен про себя называл просто «красавчик Фаргот», потому что он всегда появлялся, когда профессор забывал что-то важное. И девочка — та самая, в платье с красной отделкой, которая никогда не говорила, но смотрела так, будто знала всё наперёд.
Сегодня девочка улыбалась. Это было ново.
— Она у неё, — сказала девочка.
Айвен замер. Это был первый раз, когда она заговорила.
— У кого — «у неё»?
— У женщины, которая сидела в твоём кресле вчера после шести. Она пришла, подождала, ушла. Бабочка зацепилась за её шарф. Бирюзовый шарф. Она его не заметила.
Айвен открыл рот, чтобы спросить, о какой женщине идёт речь, но девочка уже отвернулась. Она сказала всё, что хотела. Дальше — молчание.
Спутник в тёмной шляпе кивнул — коротко, прощально — и растворился. Не исчез, а именно растворился, как кусок сахара в негорячем чае, оставив после себя лёгкое чувство вины и запах дождя.
Айвен закрыл дверь. Посидел на кухне ещё пять минут. Допил чай. И начал собираться.

В кабинет он вошёл ровно в девять.
Без бабочки. С расстёгнутым воротом рубашки — что выглядело почти вызывающе для него самого. Секретарша Бэлла, женщина лет пятидесяти с лицом человека, который уже ничего не боится, подняла бровь.
— Айвен Романович, вы…
— Эксперимент, — отрезал он. — Проверяю, как отсутствие детали влияет на восприятие образа врачом. И потом, Бэллочка, я же вам говорил уже, что меня зовут Айвен Роман. Просто запомните это!
— И как?
— Пока никак. Но день только начинается.
Секретарша хмыкнула и вернулась к бумагам. Айвен прошёл в кабинет, закрыл дверь — и тут же нырнул под стол.
Спиной он чувствовал, как на него смотрят. Спутник в сером сидел на диване, сложив руки на коленях. Рядом с ним — девочка. Она не говорила, но её взгляд ясно говорил: «Ну что, доктор, сами-то как?»
— Не отвлекайте, — буркнул Айвен, шаря рукой под подлокотником. — Я знаю, что она была здесь.
— Была, — согласилась девочка. — Теперь нет.
Айвен выпрямился. Медленно обошёл стол, подошёл к креслу для посетителей — тому самому, кожаному, с высокими «ушами». Опустился на корточки. Заглянул под сиденье. Пусто.
— Она не под столом, — сказала девочка. — Я же сказала: она у женщины с бирюзовым шарфом.
— Я не знаю никакой женщины с бирюзовым шарфом.
Девочка посмотрела на него с жалостью, которую могут позволить себе только дети и старые психиатры.
— Узнаешь. Она придёт.
Профессор Айвен вздохнул, сел в своё кресло, откинулся. Спутник в тёмной шляпе материализовался у окна и сочувственно покачал головой. Спутник в сером достал невидимую книгу и сделал вид, что читает.
— Я схожу с ума? — спросил Айвен у пространства.
— Нет, — ответили все трое хором. Это было почти дружелюбно.
— Тогда почему вы здесь?
— Потому что ты нас придумал, — сказал спутник в тёмной шляпе. — А хорошие идеи не исчезают. Даже когда их автор в них сомневается.
Айвен хотел возразить, но не нашёл слов.

В час дня дверь открылась без стука.
Айвен оторвал взор от монитора. На пороге стояла Аэлита Кусто. В бежевом пальто. С бирюзовым шарфом на шее.
— Добрый день, мэтр, — сказала она, входя. — Выглядите… рассеянным.
— Я ищу бабочку, — признался Айвен. — Чёрную. Шёлковую.
— А я думала, вы ищете смысл жизни.
— Смысл жизни лежит в верхнем ящике стола, между скрепками и старыми рецептами. С бабочкой — сложнее.
Аэлита улыбнулась, достала из сумки маленький бумажный пакет и положила на стол.
— Это не то, что вы потеряли. Это то, что вы найдёте.
Айвен развернул пакет. Внутри, аккуратно сложенная, лежала его чёрная бабочка. Без единого пятнышка. Даже форма держалась.
— Где вы её нашли?
— В приёмной. На полу. Между креслом и кулером. Ваша секретарша сказала, что вы сегодня без галстука и всех сил лишились. А я подумала: если профессор Роман потерял бабочку, то либо конец света, либо очень хорошая история.
— И что же это? — спросил Айвен, уже завязывая бабочку — быстро, привычно, возвращая себе лицо.
Аэлита села в шезлонг для пациентов, положила ногу на ногу.
— Я думаю, это был тест. Вы проверяли, заметит ли кто-то, что вы — не вы, если снять одну деталь. А заметили только я и… — она запнулась, покосилась на пустой диван, — и, кажется, ваши друзья.
Айвен проследил за её взглядом. Спутник в сером вежливо кивнул ей. Девочка помахала рукой. Человек в тёмной шляпе остался неподвижен — это был высший знак уважения.
— Вы их видите? — спросил Айвен, впервые за долгое время удивлённый по-настоящему.
— Не вижу, — ответила Аэлита. — Чувствую. Как сквозняк. Или запах старой книги, которой нет на полке, но она где-то рядом.
Она помолчала.
— Знаете, мэтр, а вы мне нравитесь больше без бабочки. Вы тогда похожи на человека, который может ошибаться. А это, знаете, очень располагает.
Айвен медленно завязал узел. Посмотрел на себя в стекло книжного шкафа.
Профессор Айвен Роман с бабочкой смотрел на него требовательно. Профессор Роман без бабочки — растерянно.
— Я подумаю над вашим замечанием, — сказал он сухо.
— Подумайте, — согласилась Аэлита, вставая. — Только не слишком долго. А то ваши спутники заскучают. Девочка, кстати, сегодня в красных туфельках. Очень мило.
Она вышла. Айвен остался сидеть, глядя на дверь.
Тишина. Спутник в тёмной шляпе подошёл к столу, посмотрел на пакет из-под бабочки.
— Она тебя видит, — сказал Айвен.
— Нет, — ответил спутник. — Она просто не боится невидимого. Это хуже. Это значит, что она своя.
Девочка кивнула.
Айвен достал из ящика трубку, раскурил. Дым поплыл к потолку, смешиваясь с запахом старой кожи, книг и едва уловимой нотой потерянной, но найденной бабочки.
Он посмотрел на часы. Половина второго. До следующего пациента — сорок минут.
Ровно столько, чтобы успеть потерять что-нибудь ещё.
— Не надо, — сказал спутник в сером, не поднимая головы от невидимой книги.
Айвен усмехнулся.
— Вы меня знаете.
— Мы тебя придумали, — поправил спутник. — Это разные вещи.
За окном падал снег. Крупный, медленный, почти ироничный. Мегаполис жил своей жизнью, не подозревая, что в одном из кабинетов старый психиатр разговаривает с тенью, а его бабочка только что вернулась из путешествия на чужом шарфе.
Иногда сходить с ума — это просто иметь хорошую компанию.
И иногда — это единственный способ оставаться вменяемым.