ДНК Страсти. Код Любви. Глава 10

 *Супруги Добровольские
**5 лет спустя
***Виктория

Пять лет пролетели незаметно — как один долгий, глубокий вдох и плавный выдох. Без лишней спешки, без былого напряжения, будто мы с Алексеем действительно начали отношения с чистого листа. Каждый день складывался из простых, но таких важных моментов: утренних чашек кофе вдвоём, коротких сообщений в течение дня («Всё хорошо? Держись, я с тобой»), вечерних прогулок с Кирой, когда она, уже не бунтующий подросток, а своенравная девятнадцатилетняя максималистка, с горящими глазами рассказывала о своих планах. Кира… Как же быстро она выросла. Помню, как ещё пару лет назад мы спорили из за причёски, одежды, друзей — а теперь она твёрдо решила стать следователем. На ужас папы и на гордость мамы. Алексей до сих пор вздрагивает, когда она говорит о ночных дежурствах, опасных выездах, сложных делах.

- Кирюш, может, юриспруденция? Или корпоративное право? — осторожно предлагает он за ужином, и я вижу, как в его глазах мелькает тревога. Алексей крутит в руках вилку, взгляд скользит по столу — будто ищет слова, которые не покажутся дочери давлением.
- Пап, — Кира закатывает глаза, но тут же смягчается, — я же не в спецназ иду. Следователь — это прежде всего логика, анализ, работа с людьми. И я хочу помогать. По настоящему.

Алексей откладывает вилку, выпрямляется — я знаю этот жест: сейчас начнётся серьёзный разговор. Он всегда так делает, когда хочет донести мысль максимально чётко.

- Логика и анализ — это хорошо, — говорит он, подбирая слова с привычной деловой точностью. - Но подумай: следователь сталкивается с самым тяжёлым, что есть в жизни. Преступления, боль, отчаяние… Это изнашивает. Ты ещё так молода, у тебя вся жизнь впереди. Почему не выбрать что то менее травматичное?

Кира не теряется ни на секунду. Она откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди — поза уверенная, почти вызывающая, но в глазах горит тот самый огонь, который я так в ней люблю...нет...обожаю...

- Именно поэтому, пап, — отвечает она твёрдо. — Потому что кто то должен этим заниматься. Кто то должен искать правду, защищать тех, кто не может защитить себя сам. Да, это тяжело. Но разве легче знать, что где то происходит несправедливость, и просто пройти мимо?
- А безопасность? - Алексей хмурится, но не сдаётся - Ты думаешь о рисках? Следователь может оказаться лицом к лицу с преступником. Это не офисные переговоры, Кира. Это реальная опасность.
- Опасность есть везде, — парирует она спокойно. — В дороге, в толпе, даже дома. Но я буду учиться. Буду тренироваться. Буду работать в команде. И знаешь что? Я хочу быть готовой к таким ситуациям, а не прятаться от них.
- Хорошо, — говорит он чуть тише. — Допустим, ты готова к рискам. Но это же не только про героизм. Это рутина: горы бумаг, отчёты, бюрократия. Ты уверена, что выдержишь?
- Рутина — часть любой профессии, — улыбается Кира, и в этой улыбке столько от него самого, что у меня теплеет на душе. — В корпоративном праве тоже полно бумаг. Но если за этой рутиной стоит цель, которая тебя зажигает, — это не в тягость. А меня зажигает мысль, что я могу изменить чью то жизнь к лучшему.

Алексей молчит несколько секунд — я вижу, как он подбирает слова, взвешивает каждое, будто от этого зависит всё. Его пальцы непроизвольно сжимают край скатерти, на лбу проступает лёгкая морщинка — та самая, что появляется, когда он сталкивается с чем то, что не поддаётся его контролю.

- Кира, — начинает он, и голос звучит непривычно тревожно, почти хрипло от сдерживаемых эмоций. — Можешь обижаться, но я против. Против этой идеи. Понимаю, что ты взрослая, что у тебя есть своё мнение, но… — он делает паузу, смотрит ей прямо в глаза, — я не могу просто так взять и одобрить выбор, который, по моему мнению, подвергает тебя ненужному риску. Я отец. И я хочу, чтобы ты была в безопасности.
- Не надо паники на борту „Титаника“, папа, — говорит она с мягкой улыбкой, и в её голосе звучит та самая нотка, что всегда обезоруживала его с самого детства Киры. — Я же не собираюсь завтра же бежать на место преступления. Сначала учёба. Потом стажировка. Потом — если всё сложится — работа под присмотром опытных людей. Это не прыжок в пропасть, а продуманный шаг. Послушай меня, ладно? Я не глупая. Я всё просчитала. Почитала форумы, изучила требования, даже с парой студентов поговорила, которые уже на третьем курсе юрфака. Это не импульсивное решение. Это выбор, к которому я шла год.

Он смотрит на неё — долго, внимательно, будто заново узнаёт. Его плечи чуть опускаются, напряжение постепенно уходит из лица. Он переводит взгляд на меня, и я киваю ему едва заметно: «Она готова. Она продумала всё».

- Ты правда всё это сделала? — спрашивает он тихо, и в голосе уже не протест, а удивление.
- Конечно, — Кира отпускает его руки, обходит стул и садится рядом, кладёт голову ему на плечо. — Я хотела, чтобы ты знал: я не просто мечтаю. Я готова работать. Учиться. Расти. И мне очень важно, чтобы ты был рядом — не как тот, кто запрещает, а как тот, кто поддерживает.

Алексей вздыхает — глубоко, протяжно, будто выпускает из себя весь груз сомнений. Его рука машинально ложится на волосы дочери, гладит, как в детстве, когда она прибегала к нему с обидами на весь несправедливый мир. И вдруг, словно вспышка, перед моими глазами возникает картина из прошлого — яркая, почти осязаемая. Кире пять лет. Она сидит у отца на коленях, уткнувшись носом в его плечо, и тихонько всхлипывает. На щеке — след от слёз, в уголке рта — чуть подрагивающая складочка, которую она всегда делает, когда старается не плакать. Леша тогда только вернулся с работы с усталой улыбкой. Кира бросилась к нему, как только он переступил порог, и сразу забралась на колени, обхватив ручонками за шею...

- Пап, они не взяли меня в игру! — выпалила она, и голос дрожал, будто хрустальная нить, готовая порваться. — Сказали, что я маленькая и не умею…

Он тогда ничего не сказал сразу. Просто обнял её покрепче, прижал к себе, а потом начал медленно гладить по волосам — так же, как сейчас. Движения были размеренные, успокаивающие: вверх-вниз, вверх-вниз.

- Ну-ну, — тихо произнёс он, и голос его вдруг стал таким мягким, таким папиным. — Кто это такие умники, что не взяли мою самую умную девочку в игру?
- Они сказали…
- А я скажу, — перебил он, чуть приподнимая её за подбородок, чтобы заглянуть в глаза, — что моя Кира умеет больше, чем они оба вместе взятые. И если они этого не видят, то это их проблема, а не твоя. Поняла?

Я тогда стояла в дверях, смотрела на них и не могла насмотреться. В тот момент всё казалось таким простым, таким правильным: папа утешает дочку, обещает защитить, подарить уверенность. И делает это так естественно, будто иначе и быть не может. Воспоминание тает, но тепло остаётся. Я моргаю, возвращаюсь в настоящее — и вижу ту же картину: Алексей гладит Киру по волосам, а она прислоняется к нему, уже не маленькая девочка, но всё так же доверяющая, всё так же ищущая у него опоры.



Жизнь вносила свои интересные краски. «Пандора» становилась всё более громкой организацией, а теперь узнаваемый бренд с репутацией. Клиенты шли потоком: кто то искал помощи после кризиса, кто то — поддержки в сложный период, а кто то просто хотел разобраться в себе. Радиоволна, набирала обороты: теперь наши эфиры слушали не только в городе, но и в соседних регионах. Меня стали чаще приглашать на интервью. После эфира мне писали сотни сообщений: «Вы дали мне надежду», «Спасибо, что сказали это вслух», «Теперь я знаю, что не одна». И я понимала: всё это не просто работа. Это что то большее. Проекты Алексея тоже становились масштабнее и громче.. Его подход — не просто цифры и отчёты, а понимание людей, команд, их мотивации — оказался востребован. А ещё наше филантропическое движение теперь пополнялось новыми участниками. Мы помогали семьям в кризисных ситуациях, организовывали бесплатные консультации психологов, поддерживали подростков из неблагополучных районов. Каждую субботу мы с Кирой ездили в центр для трудных подростков — она уже не просто сопровождала меня, а вела свои собственные группы, рассказывала ребятам о праве, о возможностях, о том, что будущее можно построить самому.  Однажды, возвращаясь домой после такого визита, она вдруг сказала...

- Мам, — вдруг говорит она, и голос звучит непривычно серьёзно, — я иногда смотрю на тебя и просто восхищаюсь. Как ты каждый день это вывозишь? Беседы с людьми, которые на грани, чьи жизни рассыпаются на глазах… Как ты находишь слова? Как не выгораешь?
- Когда ты станешь следователем, — отвечаю я, — тебе придётся быть даже большим психологом, чем я. Представь: ты ищешь правду, но не через сухие улики, а через людей. Через их страхи, боль, ложь, раскаяние. Ты должна будешь понимать, что движет человеком, когда он совершает преступление или становится его жертвой. Это не просто логика — это эмпатия. Умение встать на место другого.
- То есть ты хочешь сказать, — медленно произносит она, — что следователь — это не только протоколы и допросы, а ещё и… психолог в погонах?
- Именно, — киваю я. — Ты будешь читать людей, как книги. Видеть, когда они лгут, когда боятся, когда готовы рассказать правду. И от твоего умения почувствовать это будет зависеть не просто раскрытие дела, а судьбы людей.
- Спасибо, мам, — говорит она тихо, но твёрдо. — Спасибо, что не отговариваешь. Что поддерживаешь. Что объясняешь. Я… я так боялась, что ты скажешь: «Это не женская профессия», «Слишком опасно», «Найди что то попроще». А ты… ты просто даёшь мне инструменты.

Я сжимаю её пальцы — они тёплые, сильные, уже совсем не детские.

- Кирочка, — говорю я мягко, — я знала, что ты станешь следователем… ещё когда была беременна тобой. Не в буквальном смысле, конечно, — смеюсь я, — но я уже тогда чувствовала: моя дочь будет такой. Справедливой. Честной. Смелой. Той, кто не пройдёт мимо чужой беды.
- Мам, — говорит она вдруг, меняя тему, но в голосе всё ещё звучит теплота нашего разговора, — а у тебя случайно не завалялся старый телефон? Ну, такой… простой. Не хочу свой брать на учёбу — мало ли что. А этот пусть будет чисто для связи, без соцсетей и всего остального, ну можно чтобы чисто почта еще была. Чтобы не отвлекало.
- Конечно. Посмотрю вечером в ящике с мелочами — у меня там целая коллекция старых аппаратов. Наверняка найду что нибудь подходящее. Может, даже с фонариком и игрой «Змейка» в комплекте, — подмигиваю я.
- Идеально. Фонарик пригодится в тёмных коридорах академии, а «Змейка» — чтобы не сойти с ума на лекциях по уголовному процессу.
- Договорились, — улыбаюсь я.

Вечером мы сидели в гостиной: Лёша смотрел телевизор, изредка отвлекаясь, чтобы пролистать ленту своих IT новостей на планшете, а я принесла коробку со старыми смартфонами — Кира попросила простой аппарат для учёбы. Я доставала один за другим, проверяла, покачала головой и откладывала в сторону. Первый — совсем разряженный аккумулятор, второй — треснувший экран, третий — завис на загрузке. Пальцы слегка пачкались в пыли, которая скопилась за годы хранения. Кира стояла рядом, подпирая плечом дверной косяк, и с лёгкой улыбкой наблюдала за моими попытками. Алексей оторвался от экрана планшета, бросил взгляд на разложенные телефоны и вдруг усмехнулся:

- А ты на дно посмотри. Там, кажется, лежит мой старый рабочий аппарат. Он как раз то, что нужно: почта, звонки, СМС и всякая мелочёвка — ничего лишнего. Не будет отвлекать от учёбы.

Я заглянула вглубь коробки и действительно увидела его — строгий чёрный корпус, слегка потёртый по углам, но в целом в отличном состоянии. Сердце ёкнуло от чего то неуловимого — этот телефон был свидетелем многих важных моментов. Подключила его к зарядному устройству, индикатор загорелся зелёным. Экран ожил, медленно загружая систему. И тут началось: подтянулись сообщения, уведомления, письма — будто машина времени перенесла нас на несколько лет назад. Сердце пропустило удар. На экране высветилось новое письмо — отправлено буквально минуту назад. Отправитель — «Ди». Я замерла, пальцы похолодели. Осторожно подняла взгляд на мужа. Он сидел в той же позе, но глаза его блестели каким то особенным, почти озорным блеском, а пальцы быстро стучали по клавиатуре планшета — он явно только что отправил какое то сообщение.

Пробежала глазами текст письма:

«Ты сможешь уговорить свою жену приехать на каникулы в Болгарию? Я бы с удовольствием встретилась с вами обоими. Мой новый муж любит делиться — он с радостью позволил бы вам обоим пожить с нами. Он предложил сыграть в миксте в парном разряде и сказал, что так будет честнее, чем втроём».

Ответ моего любимого был кратким и по существу:

«Я разберусь с этой головоломкой. Надо посмотреть на это ещё раз, чтобы напомнить себе, почему я должен попробовать».

Ответ Ди последовал молниеносно — она прислала своё обнажённое фото. И тут я наткнулась на сообщение, которое разбило мне сердце:«Да, ты по прежнему моя на все 100 %…»

В комнате стало тихо. Телевизор бубнил что то невнятное, Кира замерла, почувствовав перемену в атмосфере. Алексей наконец оторвался от планшета, встретился со мной взглядом и я улыбнулась. Мне не потребовалось много времени, чтобы найти то, что, как я теперь подозреваю, он прятал и смотрел. В кабинете, где Алексей продолжал учиться, следить за изменениями в IT сфере — там стоял компьютер, к которому я не прикасалась годами. Пыль едва заметным слоем лежала на корпусе, а мышка казалась застывшей в вечном ожидании. Я села в его кресло — оно чуть скрипнуло, будто узнавая меня, — и включила монитор. Экран вспыхнул, осветив комнату холодным светом. Пальцы дрожали, но движения были чёткими, почти автоматическими: я знала, где искать. Открыла файловый менеджер, вбила в поиск «*.jpg» — и вот они, спрятанные в системной папке с безобидным названием «Архив_проекты». Должно быть, в ту ночь он сделал двадцать фотографий с Ди. Я застыла, глядя на экран.

Картинки сменяли друг друга, и каждая будто ударяла в грудь. Вот она стоит на коленях, вся в его сперме, и облизывает головку его члена. Вот он держит её за волосы, а она смотрит в камеру с этой своей вызывающей улыбкой. Вот они оба смеются, будто это какая то игра. Ещё более болезненным был короткий видеоролик, который меня просто раздавил: звук их смеха, её стоны, его хриплые команды… Дыхание сбилось. В висках застучало, в горле встал ком, такой плотный, что я едва могла сглотнуть. Руки похолодели, но я заставила себя действовать. Подключила телефон к компьютеру, скопировала все файлы — фотографии, видео, даже какие то текстовые заметки, которые он, видимо, делал для себя. Каждый клик мыши отдавался внутри тупой болью, но я продолжала.

Загрузила всё на свой телефон — медленно, методично, будто выполняла какую то важную миссию. «Если дела пойдут плохо, — думала я, — у меня будут доказательства. Не для шантажа, не для мести — для себя. Чтобы не начать сомневаться в том, что видела своими глазами». Моей первоначальной мыслью было вынести это на всеобщее обозрение, ткнуть ему в лицо его предательство. Представляла, как швырну ему планшет с этими кадрами, как он побледнеет, начнёт оправдываться, лгать, увиливать… Но эта возможность всё равно оставляла у меня ощущение какой то внутренней неуравновешенности, будто я сама стану такой же — низкой, жестокой, разрушительной.

На следующее утро мой гнев выплеснулся наружу, хотя я отчаянно пыталась его сдерживать. Каждое движение давалось с усилием — будто тело сопротивлялось, не хотело притворяться, что всё в порядке. Я старалась вести себя как обычно: заварила кофе, поставила на стол тарелки, даже улыбнулась, когда Алексей пожелал мне доброго утра. Но улыбка вышла натянутой, механической — я почувствовала это по тому, как напряглись мышцы лица. Он заметил сразу — по тому, как я резко отвечала, как избегала его взгляда, как слишком громко, с излишней силой, ставила чашку на стол, отчего она звякнула, а кофе чуть не расплескался по скатерти. Я тут же пожалела об этом, поправила чашку, разгладила несуществующую складку на скатерти — всё это мелкими, суетливыми движениями, выдававшими моё состояние. Алексей поднял голову от телефона, внимательно посмотрел на меня. Я как раз протирала столешницу кухонным полотенцем — движения были резкими, нервными. Он подошёл сзади, мягко положил руку на моё плечо. Я дёрнулась так резко, словно по спине провели раскалённым металлом. Отшатнулась, едва не опрокинув чашку с кофе.

- Вика, что то случилось? — спросил Алексей, откладывая телефон. В его голосе звучало неподдельное беспокойство, и от этого стало ещё хуже.

Я замерла на секунду, сжимая в руке кухонное полотенце так, что костяшки пальцев побелели. Внутри всё кипело — боль, обида, ярость смешивались в какой то ядовитый коктейль, который жёг изнутри. Слова рвались наружу — горькие, обвинительные, готовые обрушиться на него лавиной. Но я вспомнила о Кире: как она вчера обнимала нас обоих, смеялась, строила планы на лето, как светились её глаза, когда она рассказывала о поступлении. Вспомнила её мечту стать следователем, её веру в справедливость, в то, что мир держится на честности и любви. Вспомнила наш дом — не просто стены и мебель, а место, где мы создавали семью, растили дочь, поддерживали друг друга. И этот дом вдруг показался таким хрупким, будто сделан из тонкого стекла, готового рассыпаться от одного неосторожного слова.

- Ничего, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но он всё равно чуть дрогнул на последнем слоге. — Просто… неподходящее время месяца. Ты же знаешь, как это бывает.

Он нахмурился, явно не поверив. Я видела, как в его глазах мелькает тень сомнения, как он подбирает слова — хочет спросить ещё, разобраться, понять. Но в итоге лишь кивнул и отступил на шаг. А я отвернулась к окну, делая глубокий вдох. За стеклом плыли облака, по улице шли люди — кто то спешил на работу, кто то выгуливал собаку, кто то просто наслаждался утренней прохладой. Всё как всегда. А у меня внутри — ураган. Нужно было что то сделать, чтобы подавить этот гнев, эту боль, эту ярость — иначе она разорвёт меня изнутри, выжжет всё светлое, что ещё осталось. Вышла на балкон, вдохнула холодный утренний воздух. Он обжёг лёгкие, заставил на мгновение забыть о кипящих эмоциях. Внизу шумел город: гудели машины, перекликались голоса, где то вдалеке слышалась музыка из открытого окна. Люди спешили по своим делам, не подозревая, что в одной из квартир на девятом этаже рушится целый мир — мир, который я строила годами, в который верила, который считала незыблемым. Сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Боль была физической — острой, резкой — и она помогла. На секунду всё остальное отошло на второй план, оставив только это простое, чёткое ощущение. «Спокойно, — сказала я себе, закрывая глаза и вслушиваясь в биение сердца. — Дыши. Глубоко. Раз — вдох. Два — выдох. Ещё раз. Ещё. Думай. Не поддавайся эмоциям. Действуй осознанно».

План возник резко — как вспышка, как удар молнии в тёмном небе. И вместе с ним пришло неожиданное, почти пугающее ощущение приятной лёгкости, будто я наконец нашла рычаг, способный сдвинуть с места эту гнетущую тяжесть, что давила на плечи последние дни. Я вспомнила про Алексея Росса. Он развелся несколько месяцев назад со своей женой — той самой, что работала на меня и была моим коуч психологом в «Пандоре». Тогда, разбирая кадровые вопросы, я ещё отметила про себя: «Странная пара». А теперь… теперь Росс проявлял ко мне такой неподдельный интерес, что это уже граничило с навязчивостью — как истинный непринципиальный кобель, он не скрывал своих намерений. Мы начали встречаться за ланчем — сначала случайно, потом будто по инерции. Чем чаще я видела его, тем меньше он мне нравился. Внешне — вполне приличный мужчина: костюм сидит идеально, улыбка голливудская, манеры отточены до блеска. Но стоило копнуть чуть глубже — и наружу вылезали черты, которые я не могла терпеть: задиристость, нарочитая дерзость, желание выглядеть «плохим мальчиком» там, где это совсем неуместно. Он пытался впечатлить меня: нарочито громко смеялся, отпускал двусмысленные шутки, небрежно поправлял запонки, будто случайно касался моей руки. А я… я смеялась над ним внутри. Это было настолько глупо и нелепо, что я не могла прекратить улыбаться — но улыбка была моим защитным механизмом, маской, за которой прятались раздражение и холодный расчёт. Я не хотела сорваться, не хотела разрушить свой в чём то гениальный, но и одновременно

глупый план.

В такие моменты я невольно сравнивала его с моим мужем. Представляла, как они сражались бы на ринге. Алексей — спокойный, собранный, с этой его железной выдержкой и внутренней силой. И Росс — суетливый, шумный, пытающийся произвести впечатление. В этой воображаемой схватке мой муж был бы безжалостной боевой машиной, которая отправила бы Росса в нокаут ещё в первые минуты боя. Однажды, когда Росс в очередной раз начал расспрашивать меня о том, «насколько он хорош», я вдруг вспомнила свою некогда любимую игру в проценты.

- Знаешь, — сказала я небрежно, помешивая кофе, — я всегда оцениваю людей в процентах. Это помогает мне понять, насколько они соответствуют моему идеалу.
- И сколько же я набираю? — тут же оживился он, подавшись вперёд.
- О, ты на высоте, — улыбнулась я, изображая скромность. — Скажем, 85 %. Но потенциал есть.

Он загорелся, как ребёнок, которому пообещали подарок. И с тех пор каждый ланч начинался с одного и того же вопроса: «А сейчас? Сколько процентов?» Как то раз, когда он особенно настойчиво донимал меня этим, я решилась. Рассказала ему о сообщениях от «шлюхи Ди», о фотографиях, о предательстве, которое жгло меня изнутри. И он сделал предложение — не единожды, а в течение пары недель, ежедневно:

- Почему бы тебе не ткнуть своего супруга в лицо этим? Но не просто так, а с козырем в рукаве. Представь: ты говоришь ему, что я — приближаюсь к твоему идеалу на 99 %. Разве это не уменьшит его стопроцентный показатель в твоих глазах? Фактически снизит планку и, следовательно, твоё восприятие?

Сначала я не придала этому значения. Но потом задумалась. Действительно, если я заявлю, что Росс приближается к моему идеалу на 99 %, разве это не поставит под сомнение «абсолютность» моего мужа? Не создаст иллюзию выбора, где я якобы рассматриваю альтернативу? Мы разработали план — детально, шаг за шагом. Он предлагал сценарии, я корректировала, убирала лишнее, добавляла психологические нюансы. Он думал, что мы готовимся к какой то громкой сцене, к разоблачению, к моему уходу… Но Росс даже не подозревал, что финал этого плана будет совсем не таким, какой он себе представляет. В глубине души я знала: это не месть. Это проверка. Проверка для Алексея — сможет ли он увидеть за этой игрой боль, которую я скрываю? Проверка для меня — смогу ли я сохранить себя, не опустившись до уровня Росса? И проверка для наших отношений — выдержат ли они этот удар, или рассыплются, как карточный домик? Я смотрела на Росса, который с энтузиазмом обсуждал детали, и в груди что то холодело. Он был пешкой в моей игре — но пешкой опасной. И теперь, когда механизм был запущен, оставалось только ждать.

Несколько недель спустя мой любимый супруг заказал столик в нашем любимом ресторане «Лягушачьи лапки». Место знакомое до мелочей: приглушённый свет, запах свежих трав и трюфельного масла, мягкие диваны винного цвета. Алексей выбрал наш обычный столик у окна — тот самый, где мы отмечали годовщины, обсуждали планы, смеялись до слёз. Он улыбался, когда говорил мне об этом по телефону, и я почти забыла обо всём, что творилось в

моей душе. Почти. Росс тоже заказал столик — я знала это наверняка. Он пригласил какую то случайную девушку с популярного сайта знакомств «Дамба», который, по забавной случайности, создал мой муж. «Совпадение? — думала я, глядя на Алексея, раскладывающего салфетку. — Или часть плана?»

Я улыбнулась — коротко, многозначительно — и встала. Платье из лёгкого шёлка скользнуло по спинке дивана, чуть зашуршав, каблуки застучали по паркету с чётким, ритмичным звуком. В голове билась мысль: «Сейчас или никогда». Воздух в ресторане казался гуще обычного, а приглушённый свет — ещё более интимным. Классическое чёрное коктейльное платье сидело на мне как влитое, подчёркивая каждый изгиб — линию плеч, изгиб талии, плавный переход к бёдрам. Ткань мерцала в свете ламп, будто сотканная из тысяч крошечных звёзд. Я чувствовала, как взгляды скользят по мне, пока я иду к туалету, но сейчас это не имело значения.  В туалете — общей зоне с зеркалами во всю стену и мраморными раковинами кремового оттенка — меня уже ждал Росс. Он стоял у окна, поигрывая зажигалкой, и при виде меня расплылся в самодовольной улыбке. Свет лампы упал на его лицо, подчеркнув блеск в глазах — слишком яркий, слишком вызывающий. Он окинул меня оценивающим взглядом сверху вниз, задержавшись на талии и бёдрах, и одобрительно цокнул языком.

- Ну что, играем? — бросил он, подходя ближе. Его голос прозвучал громче, чем нужно, эхом отразившись от мраморных стен. Его самоуверенность стала слишком заметной, на мой взгляд. Он говорил громко, жестикулировал, будто мы были на сцене, а не в укромном уголке ресторана. От него пахло терпким одеколоном — навязчивым, почти удушающим.
- Тише, — шикнула я, оглядываясь на двери кабинок. — Не переигрывай. Всё должно выглядеть естественно.
- Да ладно тебе, — он подмигнул, и в этом жесте было столько наигранности, что меня передёрнуло. — Ты же сама хотела эффектного выхода. - Он сделал шаг ближе, почти втолкнув меня в пространство между раковинами и зеркалом. Его рука скользнула по моей спине, медленно, нарочито медленно, будто он ставил какую то невидимую метку. - Знаешь, Вик, — прошептал он, обходя меня со спины. Его дыхание коснулось шеи, вызывая волну отвращения. — Ты сегодня просто сногсшибательна. В этом платье… оно будто создано для тебя.

Прежде чем я успела отреагировать, его губы прижались к моей шее — страстный, властный поцелуй, почти укус. Он задержался на мгновение, будто запечатлевая этот момент, а затем отстранился, довольный собой. Я едва сдержалась, чтобы не отпрянуть и не дать ему битой по горбу — настолько мерзким и наглым было это прикосновение. Внутри всё сжалось от омерзения, пальцы непроизвольно сжались в кулаки. «Спокойно, — приказала я себе. — Это часть плана. Просто часть плана». Меня это слегка вывело из себя. «Он воспринимает это как игру, — подумала я. — А для меня это… что? Проверка? Месть? Спасение?» Внутри всё сжималось от противоречивых чувств: где то глубоко теплилась надежда, что Алексей поймёт, почувствует, что за этой игрой стоит боль, а не желание уйти. Но страх, что он просто отмахнётся, тоже не отпускал.

- Помни: ты просто знакомый, — повторила я, резко оборачиваясь и глядя ему прямо в глаза. Мой голос прозвучал твёрже, чем раньше. — Ничего больше. И держись чуть позади.
- Как скажешь, — он щёлкнул зажигалкой и тут же её погасил. — Но ты же знаешь, я всегда на высоте.

Я лишь покачала головой, поправила прядь волос, проверила, не смазалась ли помада — провела пальцем по нижней губе, слегка надавив. В зеркале отразилось моё лицо: бледное, с чуть расширенными зрачками, но с упрямой складкой у рта. Глубокий вдох — и мы вышли вместе. Как только мы появились в зале, я почувствовала на себе взгляд Алексея. Он сидел прямо, спина напряжена, пальцы чуть сжимают ножку бокала. Росс шёл так близко позади меня, что это не могло не вызвать интереса. Он нарочито замедлил шаг, будто давая мужу рассмотреть нас вместе, чуть коснулся моего локтя — лёгким, почти незаметным движением, но я почувствовала, как по коже пробежали мурашки отвращения. Чтобы ещё больше разрядить обстановку, я остановилась у зеркала в холле — большого, в резной деревянной раме, отражающего половину зала. Чуть поправила макияж — нарочито медленно, демонстративно. Подвела губы, встряхнула волосами, словно невзначай взглянув в отражение на реакцию Алексея. В стекле я увидела, как он замер, как его взгляд метнулся к Россу, потом снова ко мне. Затем провела рукой по плечу, будто стряхивая невидимую пылинку, — жест лёгкий, но многозначительный. Мне нужно было, чтобы он заметил это. Заметил всё: и то, как Росс смотрит на меня, и то, как я чуть поворачиваюсь к нему, и то, как поправляю прядь волос — будто невзначай, будто случайно.

Краем глаза я уловила, как Алексей сжал губы, как его пальцы чуть дрогнули на бокале. В зале играла тихая джазовая мелодия, кто то смеялся за соседним столиком, официант пронёс поднос с шампанским — но для меня весь мир сузился до этого мгновения. Я сделала ещё один шаг к нашему столику, чувствуя, как напряжение в воздухе становится почти осязаемым. Росс отступил на полшага, как мы и договаривались, и сел за свой столик, небрежно обняв за плечи свою спутницу. Та что то шепнула ему на ухо, он рассмеялся — громко, вызывающе. Когда я опустилась на диван напротив Алексея, наши глаза встретились. Я глубоко вздохнула, расправила плечи и приготовилась сделать следующий ход в этой опасной игре.

- Что, если… что, если я найду кого нибудь, у кого будет девяносто девять баллов? — улыбнулась я, отпив глоток вина. Бокал чуть дрогнул в руке — едва заметно, но я почувствовала эту дрожь и постаралась её унять.

Я увидела, что мой супруг пытается вести себя спокойно, будто его это совсем не беспокоит. Но я слишком хорошо знала своего мужа: по тому, как он чуть сжал пальцами ножку бокала, как на мгновение замерло его дыхание, как едва уловимо напряглись мышцы на шее — всё выдавало его. Он был встревожен, хотя изо всех сил старался этого не показывать. Я решила, что лучше всего попытаться сохранить спокойствие, дать всему разыграться. Пусть напряжение нарастает постепенно, пусть он почувствует то, что чувствовала я, когда узнала о Ди. Конечно, первый вопрос, который он собирался задать, был очевиден.

- Настоящий, неподдельный на девяносто девять процентов, да? И он здесь, в ресторане? — голос Алексея прозвучал ровно, но в нём проскользнула нотка напряжения — тонкая, почти неуловимая, но для меня — как звон разбитого стекла.

Я взяла свой бокал с вином и медленно отпила глоток, стараясь смотреть на любимого как можно более нейтральным взглядом — тем самым, который годами будет тренировать на допросах моя дочь. Взгляд, который ничего не выдаёт, но при этом будто видит насквозь. В глазах Алексея читался вопрос — не просто любопытство, а настоящая тревога. Будучи не совсем уверенной, как продолжить, я не ответила сразу, вместо этого слегка пожав плечами. Движение вышло нарочито небрежным, но внутри всё сжалось. Я намеренно была расплывчатой в ответе, желая, чтобы до него доходило медленно, капля за каплей, как яд, который я когда то проглотила сама.

- Может быть. Возможно, он тоже здесь, — произнесла я тихо, почти шёпотом.

Чёрт. Выражение лица любимого стало жёстче — линия челюсти напряглась, взгляд потемнел. Он воспринял это не так хорошо, как я ожидала. На мгновение мне даже стало жаль его — но тут же я вспомнила фотографии, видео, сообщения… и жалость отступила.
Я попыталась вернуть ситуацию в прежнее русло, изменив тон и отбросив застенчивость.

- Да, он здесь, — мой голос стал уверенным, твёрдым, почти металлическим. — И он действительно на девяносто девять процентов соответствует моему идеалу.
- Где он, Вик? — Алексей произнёс это так тихо, что я едва расслышала.

Я напряглась, услышав, что меня назвали по имени. В этом простом обращении вдруг прозвучало что то новое — тревога, уязвимость, даже мольба. Это подтвердило тот факт, что мой подход к делу до сих пор не произвёл на него должного впечатления. Я явно недооценила, как всё это должно быть разыграно. Он явно обеспокоился, когда я, чуть помедлив, назвала имя Росса. Я видела, как он почувствовал какой то подвох — его взгляд метнулся к столику Росса, потом снова ко мне, словно пытаясь сложить пазл. Но мне просто необходимо было продолжать настаивать. Алексей упомянул правила — я этого ожидала. Он всегда любил чёткие рамки, логику, систему. Прежде чем мы начали их обсуждать, я позаботилась о том, чтобы мы вспомнили о нашей истории. Мне нужно было напомнить ему о нём и этой шлюхе Ди.

После того как я представила Росса, мой драгоценный супруг попросил меня вкратце ознакомить его с правилами — чтобы он согласился с ними, прежде чем дело зайдёт дальше. Росс знал их наизусть: одному Богу известно, сколько раз они всплывали в наших разговорах за ланчами, в переписке, в телефонных звонках. Он повторял их, словно мантру, смакуя каждое слово, будто это придавало ему значимости. Не знаю почему, но он пошёл не по сценарию. Не знаю, почему он так хотел нарваться на неприятности. Вместо того чтобы поддержать лёгкую, почти игривую атмосферу, он начал всё усложнять — и не в хорошем смысле. Его голос стал громче, интонации — вызывающими, а взгляд — слишком пристальным.

Я попыталась действовать быстро. В голове билась мысль: «Он захочет воспользоваться своим правом присутствовать там. Нужно успеть». Поэтому я вышла вместе с Россом, не поговорив с мужем, пока тот оплачивал наш счёт. Я надеялась, что он соберётся с духом и помчится домой — тогда мы могли бы завтра всё обсудить спокойно. В моих планах не было никакого, чёрт возьми, интима с этим самоуверенным придурком. Наоборот, я хотела дать ему хлесткую пощёчину — не физическую, а эмоциональную, — которая вернула бы мозги моего мужа на место. Но Алексей не сделал того, на что я рассчитывала. Он позвонил мне. Когда такси вернулось, он был более чем зол — и, казалось, ещё больше разозлился из за того, что я сидела на заднем сиденье рядом с Россом. Я проклинала себя за то, что позволила моей потребности поквитаться зайти так далеко. Теперь, когда всё было так близко к «уравниванию счёта», возобладала логика моего бесподобного в гневе и ревности супруга. Глупо, глупо, глупо — но сексуально, чёрт возьми. После нескольких враждебных слов Алексей прыгнул на переднее сиденье такси. Он воспользовался своим правом присутствовать — и я ничего не могла с этим поделать. В конце концов, это произошло из за моей неспособности справиться с тем, что произошло в тот судьбоносный день с Ди. Во время поездки в такси я наклонилась к Россу и шёпотом попросила его сбавить тон:

- Сбавь обороты, — прошипела я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мой муж может легко надрать тебе задницу в любой момент, если он того пожелает. А если ты не прекратишь этот цирк сейчас, то за супруга это сделаю я — и тогда ты будешь умолять меня, чтобы это сделал он, а не я.

- Моя ненависть к твоему мужу возросла с тех пор, как я познакомился с ним. Он не более чем лживая змея — и сам нарушил правила.

Я не могла с ним поспорить — хотя, нет, могла. Это вообще не собачье дело Росса, кто мой муж и какие у нас проблемы. «Да как ты вообще смеешь, — мысленно шипела я, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. — Кто ты такой, чтобы судить, выносить вердикты, лезть в то, что тебя не касается?» В голове уже разворачивались картины — яркие, почти кинематографичные: Росс, связанный, с кляпом во рту, в багажнике автомобиля где то за городом; лопата, мерно вгрызающаяся в землю; тишина леса, нарушаемая лишь шорохом листьев и моим спокойным, ровным дыханием. В стиле мафии шестидесятых — стильно, без лишних слов, с долей эстетики. Вот он, лежит в яме, а я отряхиваю руки, поправляю пальто и сажусь в машину. «Прощай, Алексей Росс. Ты был ошибкой в моей жизни».

На протяжении всего короткого пути он то и дело клал руку мне на бедро — медленно, нарочито, будто проверяя границы. Каждый раз его ладонь скользила по ткани платья с такой самоуверенной небрежностью, что меня начинало подташнивать. Я убирала её каждый раз — резко, без колебаний, с таким жестом, будто стряхивала какую то мерзкую, липкую субстанцию.

- Вик, — шептал он, наклоняясь слишком близко, так что я чувствовала запах его мятной жвачки, смешанный с терпким одеколоном. — Да ладно тебе, мы же оба понимаем, к чему всё идёт…

Я повернулась к нему, глядя прямо в глаза — холодно, отстранённо, с той самой улыбкой, которой когда то пугала моих несостоявшихся пубертатных ухажеров:

- Если ты ещё раз до меня дотронешься без разрешения, — произнесла я тихо, но отчётливо, — я не просто уберу твою руку. Я сломаю тебе палцы. Медленно. По одному.

Он замер, на мгновение растерявшись, но тут же натянул свою привычную ухмылку.

Пару раз я действительно чувствовала себя неуютно, когда Алексей поворачивался и свирепо смотрел на него через зеркало заднего вида. Его взгляд был тяжёлым, почти осязаемым — как кулак, сжатый за секунду до удара. И, как ни странно, я разделяла эти чувства ненависти к Россу. В этот момент он был не просто раздражителем, а воплощением всего, что я презирала: наглости, вульгарности, отсутствия такта. Он был как дешёвый спектакль — с кричащими декорациями, фальшивыми эмоциями и предсказуемым финалом. В салоне такси пахло дешёвым освежителем с ароматом лимона — резким, химическим, будто кто то попытался замаскировать гниль под видом свежести. Этот запах только подчёркивал напряжение, делая его ещё более густым, почти удушающим. Свет уличных фонарей мелькал за окнами, создавая прерывистые тени на лицах. Они то скрывали черты, то высвечивали их с жестокой чёткостью: напряжённый профиль Алексея, самодовольную ухмылку Росса, мои сжатые губы. Я смотрела вперёд, стиснув зубы, и думала: «Как я вообще позволила этому зайти так далеко?» И всё это вдруг оказалось втянуто в какой то абсурдный спектакль, где я сама выбрала роль режиссёра, но потеряла контроль над актёрами.

- Пожалуйста, милый, не делай этого, — я произнесла эти слова почти шёпотом, глядя Алексею в глаза. — Я оставила тебя с Ди наедине, поступи достойно и дай мне это время.

Голос дрогнул на последнем слове — не нарочно, но так вышло. Я просила искренне, хотя в глубине души вовсе не желала, чтобы он согласился. Если быть честной, я была рада каждому его отказу, каждому протесту, каждой вспышке ревности. В этих вспышках я видела то, что хотела увидеть: что он всё ещё любит, что ему не всё равно. Он даже предложил мне провести всю ночь с кем то другим, только не с Россом. И его можно было понять — я видела, как в его глазах мелькает что то древнее, первобытное: инстинкт собственника, желание защитить то, что принадлежит ему. Он хотел куда нибудь сходить на следующих выходных и поискать кого нибудь другого — «нормального», как он выразился, — кто не будет вести себя как животное. Но я не могла смириться с этим. Не сейчас. Я просто хотела, чтобы всё закончилось, чтобы, наконец, уравновесить чашу весов несправедливости и вернуться к нормальной жизни. И тогда я напомнила ему, как сильно я пьяна...

Конечно, я знала — и даже была уверена, — что если бы мой план, который заложил основу для того, чтобы начать исправлять всё, что было в нашем браке, потерпел бы самый крупный крах в моей жизни, последствия были бы катастрофическими. Потому что Росс, в силу своей глупой самоуверенности, додумался бы открыть рот, чтобы обозвать моего супруга «куколдом» — это слово, мерзкое и липкое, уже вертелось у него на языке, я видела это по его ухмылке. В тот момент я отчётливо представила, как встаю, подхожу к нему вплотную и говорю: «Ещё одно слово — и я найду где нибудь бейсбольную биту и просто отбью тебе все почки и мозг, которым ты всё равно не пользуешься». Мысленно я уже видела, как он морщится от боли, как теряет свою наглую самоуверенность, как умоляет о пощаде. Но тут же одёрнула себя: «Спокойно, Вика. Ты не такая. Ты выше этого».

Я мысленно благодарила Бога за то, что это не случилось — что Росс удержался от этой глупости, что Алексей не сорвался. Дома я обвинила во всём своего любимого, действительно любимого супруга. Слова вырвались сами — резкие, колючие, будто осколки стекла, которые я не успела поймать на лету. Я осеклась, глядя на его лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, с этой упрямой складкой у рта, которая появлялась, когда он был на грани. В ту минуту, когда мы уходили от Росса, в нас обоих кипел гнев — он бурлил под кожей, пульсировал в висках, сжимал горло. И вот теперь, спустя несколько часов, он наконец выплеснулся наружу — здесь, на нашей кухне, в воскресенье утром, под монотонный стук капель из незакрытого крана. Спор продолжался — мы перебрасывались словами, как горячими углями, обжигаясь сами и обжигая друг друга. Каждый аргумент казался важнее предыдущего, каждая фраза — последней каплей. Собрала кое какую одежду — машинально, будто во сне: вещи, личные предметы гигиены и всякие ненужные безделушки. Всё складывала в сумку, не глядя, пропуская вещи сквозь пальцы. Отправилась в свою обитель в лице «Пандоры» — офиса, который давно стал для меня вторым домом. Пустые коридоры, приглушённый свет, запах кофе из автомата — всё это казалось непривычно тихим после бури эмоций. Я просидела несколько минут в своём кабинете, глядя в окно на серое утреннее небо. Размышляла, стоит ли мне быть той, кто попытается вытащить нас из пропасти. Пальцы сами потянулись к телефону, экран засветился в полутьме. Я набрала номер Росса. В безопасности спальни моего психологического кабинета — так я иногда называла это место — позвонила Россу и словесно выпотрошила его за то, что он такой придурок. Голос звучал холодно, ровно, почти бесстрастно...

- Ты всё испортил, — сказала я, сжимая телефон так, что пальцы заныли. — Если бы ты вёл себя достойно, то получил бы то, к чему в конечном счёте всегда и стремился — шанс трахнуть меня. Я не дура. Каждая женщина знает, когда охотник за членом гонится за её киской. - Он что то начал говорить в ответ — что то высокомерное, снисходительное, — но я уже не слушала. Кровь закипала в висках. - Знаешь что? — перебила я. — На свете полно отчаянных шлюшек, да? — передразнила я его интонацию. — Вот к ним и иди.
-Да, ну, как я уже говорил ранее, я был невысокого мнения об этом придурке ещё до того, как встретил его, — голос Росса звенел в трубке, наполняя пространство кабинета ядовитой интонацией. — А потом, когда он заставил тебя повторить правила для меня… Правда? Нет, он — кук… — завопил снова Росс, и я поморщилась, невольно отводя телефон от уха. — Ты не отказывайся и не отвергай меня! Ты у меня в долгу после субботнего фиаско. А, кстати, помнишь Артура? — он вдруг расхохотался, и этот смех резанул по нервам, как ржавое лезвие. — Познакомим его с мужем. Им будет о чём потрындеть.
- Росс, — мой голос прозвучал низко и ровно, без единой эмоции, будто я диктовала приговор. — Замолчи. Прямо сейчас.
- Что? - Он на мгновение умолк, явно не ожидая такой реакции.
- Ты слышал, — я чуть наклонилась вперёд, будто он мог увидеть мой взгляд через трубку. — Закрой рот и слушай внимательно. Больше никаких «познакомим», никаких «в долгу» и никаких идиотских шуток про Артура. Ты понял?
- Вик, ты чего…
- Я не закончила, — оборвала я его. — Ты ведёшь себя как мальчишка, который не научился проигрывать. И это начинает меня утомлять. - Я встала из за стола, подошла к окну и посмотрела вниз, на суетящихся людей. Они казались такими мелкими, такими незначительными — как и Росс в этот момент. - Слушай сюда, Алексей, — продолжила я, и в голосе зазвучали стальные нотки. — Если ты ещё раз позвонишь мне с подобными предложениями, если ещё раз попытаешься манипулировать мной или каким либо образом вмешиваться в мою жизнь — я найду способ сделать так, чтобы все твои контакты узнали, как ты унижался, вымаливая внимание замужней женщины. - Росс что то пробормотал, но я не дала ему вставить слово. - И не думай, что я блефую. У меня есть записи наших разговоров, фотографии, свидетели. Я годами собираю информацию о людях, с которыми имею дело. Это называется предусмотрительность. А если ты посмеешь хоть словом задеть моего супруга ещё раз — я лично позабочусь о том, чтобы ты забыл, как ходить прямо. Я ясно выражаюсь?
- Ты… ты не посмеешь, — наконец выдавил он.

Я усмехнулась — коротко, жёстко, без тени веселья. Звук получился сухим, почти механическим, как щелчок замка на наручниках.

- Что именно? — переспросила я, чуть склонив голову набок. — Сломать тебе ноги? Да брось, Росс. Ты правда думаешь, что для этого мне понадобятся ноги? У меня полно других способов сделать так, чтобы ты надолго запомнил, как со мной не стоит разговаривать. - Я отошла от окна, сделала несколько шагов по кабинету — медленно, размеренно, будто хищник, оценивающий жертву. Каждый шаг отдавался глухим стуком каблуков по паркету, подчёркивая ритм моих слов. - Знаешь, в чём твоя главная проблема? — продолжила я, понизив голос до шёпота, который, однако, звучал ещё более угрожающе. — Ты привык, что все вокруг проглатывают твою наглость. Привык, что женщины тают от твоей фальшивой харизмы. Но со мной этот номер не пройдёт. О, милый, я никогда не блефую. Я просчитываю ходы на десять шагов вперёд. И поверь, у меня есть способы сделать твою жизнь настолько невыносимой, что ты будешь проклинать о том дне, когда впервые услышал моё имя.

Росс что то пробормотал — неразборчиво, сбивчиво, явно пытаясь подобрать слова.

- Вижу, ты начал понимать, — я снова усмехнулась. — И это только верхушка айсберга. Так что давай договоримся раз и навсегда: ты держишь дистанцию, забываешь о своих идиотских планах и никогда, слышишь, никогда не упоминаешь моего мужа в своих шуточках. Иначе я покажу тебе, какой бывает настоящая месть.
- Понял, — выдавил он наконец. — Извини. Я перегнул.
- Вот и славно, — мой голос снова стал ровным, почти безразличным. — Рада, что мы поняли друг друга.

Росс опередил меня: быстро повесил трубку. Я была вне себя от злости. Экран телефона погас, отражая моё искажённое лицо. Мне нужно было оторвать задницу, чтобы закончить разговор — буквально и фигурально. Я швырнула телефон на стол, тот подскочил и замер, подмигивая красным индикатором зарядки. Глубоко вздохнула, провела руками по лицу. В зеркале на стене отразилась женщина с растрёпанными волосами, красными глазами и губами, искусанными до крови. Я смотрела на неё и думала: «Во что ты превратила всё это, Вика? Где та умная, рассудительная женщина, которой ты себя считала?»


Утром, когда я вышла из своего кабинета в вестибюль, то была потрясена, увидев супруга, стоящего с милым букетом розовых роз — нежных, с чуть влажными лепестками, будто их только что срезали в саду. Сказать честно, я запаниковала — сердце подскочило к горлу, дыхание сбилось, а ладони мгновенно стали влажными. Но я сделала всё возможное, чтобы прийти в себя: расправила плечи, глубоко вдохнула аромат утреннего кофе из соседней кофейни и натянула на лицо маску спокойствия. Надеясь, что он не заметит, в какую опасную ситуацию я попала.

- Это для меня? — удивилась я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, почти беззаботно. — Спасибо. Рассортируй их и забери домой.

Алексей шагнул ко мне, его глаза блестели — то ли от искренности, то ли от сдерживаемых эмоций.

- Не волнуйся, я взял выходной, чтобы пригласить тебя на обед. Извиниться и всё такое… — он казался растерянным, почти уязвимым. Вдруг он резко вручил мне букет — стебли чуть царапнули кожу — и продолжил: — Это были дерьмовые выходные, не так ли? Я взял сегодня выходной, потому что чувствую себя виноватым в том, что ты не смогла оторваться субботним вечером. Я имею в виду… — он покачал головой, провёл рукой по волосам, сбивая привычную причёску. — Почему бы тебе не взять выходной? Давай приоденемся друг для друга. Я бы хотел увидеть тебя в том маленьком наряде, помнишь, который я купил тебе на День святого Валентина? Давай ещё немного побудем извращёнными. - Он сжал мой локоть — не сильно, но ощутимо, и от этого прикосновения по коже пробежали мурашки, совсем не те, что когда то вызывали трепет. - Почему бы нам не поиграть в ролевые игры? — продолжил он, и в его голосе зазвучали странные, незнакомые мне интонации. — Давай я притворюсь твоим дружком Россом, ты отсосёшь мне, а я выстрелю на всё твоё бельишко? М? Отмечая, что ты принадлежишь мне. Как тебе такой вариант веселья?

Я почувствовала, как краски покидают лицо, мир начал вращаться, словно кто то резко раскрутил карусель. В висках застучало, лёгкий приступ тошноты подступил к горлу. Я отступила на шаг и прижалась к зеркальным стёклам здания — холод стекла через ткань пальто немного отрезвил. Продолжая качать головой, я не могла понять, что происходит. Бросив цветы на пол — лепестки разлетелись по мраморной плитке, как осколки чего то прекрасного, — я прижала их ногой к полу и прошипела:

- Что за херню ты несёшь?
- Почему, Вик? Почему ты так поступила со мной? — его голос дрогнул, но тут же стал жёстче. — Почему ты так поступила с нами? Если бы я тебя не остановил, ты же переспала бы с Россом. Я думал, что у нас всё получится…

Я должна была объяснить. Мне нужно было, чтобы он понял, почему всё зашло так далеко.

- Потому что ты нарушил наши клятвы, — мой голос сорвался на шёпот, но я заставила себя говорить громче. — У тебя была Ди… Когда слёзы начали срываться с моих глаз, я вдохнула полную грудь воздуха, пытаясь заговорить и быть сильной. — Ты сделал это первым. Ты заставил меня чувствовать себя ничтожной, забытой, ненужной. А я… я просто хотела, чтобы ты почувствовал то же самое. Хотела, чтобы боль стала симметричной.

Всё это время мой супруг просто пялился на меня — его взгляд был пустым, отстранённым, словно он действительно не знал, кто я такая. И мне казалось, что мой собственный муж так и не понял, в чём причина наших проблем. К этому времени за нами уже наблюдала небольшая толпа зрителей. Без сомнения, через час я стану центром внимания их маленькой печальной социальной сети. Его тон изменился — теперь гнев сквозил в каждом слове, как яд, медленно растекающийся по венам...

-Давай сейчас не будем играть в «кайфоломщика»? Я не ангел, но давай посмотрим правде в глаза: мы оба согласились, чтобы я переспал с Ди. А ты? Что ты сделала? В какую изменщицу ты превратилась? Ты знала правила, Вик, особенно самое важное, которое было твёрдым золотым правилом — ничего не делать за спиной друг друга. Ты откровенно совершила акт неверности, так что я прощаюсь с тобой. Для меня ты перестала быть той, с кем я сравнивал бы других. Прощай, дорогая. Я хотел бы пожелать тебе счастливого будущего, но мы оба знаем, что этого не произойдёт.

Его слова не ошеломили меня — нет, они пронзили меня насквозь, как будто он ударил световым мечом прямо в сердце. Я почувствовала, как что то внутри оборвалось, как тонкая нить, державшая нас вместе все эти годы. Я знала его. Он наверняка направлялся куда нибудь, чтобы спокойно расслабиться — по всей вероятности, это был паб, который мы посещали за углом, когда встречались пообедать в переулке. Тот самый паб, где когда то мы смеялись, строили планы, мечтали о детях… Теперь же он станет местом, где всё окончательно закончится. В голове крутилась одна мысль: «Как мы дошли до этого? Где тот момент, когда всё пошло не так?»