17. Павел Суровой Тень золотой герцогини

ГЛАВА XV. Измена под маской свободы

 Я вскрыл письмо кинжалом — тем самым, что когда-то подарил мне Эркюль. Строки, написанные изящным, летящим почерком Мари, расплывались перед глазами. Она не просто звала испанцев. Она предлагала эрцгерцогу Леопольду ключи от Седана и Мезьера. Она открывала границу терциям, чтобы те ударили в спину истекающей кровью армии Конде.

 — Боже мой, Мари... — прошептал я в пустоту караулки.

Предел верности

 Это была не интрига. Это не было свержением «итальянского аптекаря». Это было расчленение страны. Пока парижане грызли кожаные ремни от голода на баррикадах, веря в ее сказки о «народном благе», их кумир торговала их крепостями, как лежалым товаром на рынке в Сен-Жермене.

 Я вошел в ее покои без стука. Она стояла у окна, кутаясь в соболя, и смотрела на багровые отсветы костров в Сент-Антуанском предместье.
— Ты поздно, Жан-Луи, — она обернулась, и на ее губах заиграла та самая улыбка, которая когда-то заставила меня забыть присягу. — Мое письмо уже в пути?

 Я молча бросил вскрытый пакет на стол. Улыбка Мари медленно растаяла, сменившись ледяным высокомерием.
— Ты посмел вскрыть мою почту, Орильяк? Ты, мой верный пес?
— Твой пес учуял запах падали, Мари, — я шагнул к ней, и моя тень, огромная и мрачная в свете камина, накрыла ее. — Ты отдаешь Седан? Ты впускаешь испанцев в Шампань? Те самые крепости, за которые Ришелье платил жизнями лучших людей Франции, ты швыряешь под ноги Леопольду, чтобы просто насолить Мазарини?

— Мазарини погубит Францию своим миром! — выкрикнула она, и в ее глазах вспыхнул тот яростный огонь, который я когда-то принимал за величие. — Он сделает нас рабами налогов и скуки! Испанцы уйдут, когда я скажу...
— Они не уйдут! — я схватил ее за плечи, встряхивая так, что соболя соскользнули на пол. — Никто не уходит, когда ему открывают ворота! Ты ослепла от своей ненависти. Мазарини крадет золото Франции, Мари, но ты... ты крадешь её будущее.

Раскол

 Она замерла. В комнате стало так тихо, что слышно было, как трещат поленья в камине. Впервые за тридцать лет между нами стояло не изгнание, не Ришелье и не закон. Между нами стояла пропасть, которую нельзя было перепрыгнуть.
— Ты стал слишком старым для великих дел, Жан-Луи, — тихо, почти с жалостью произнесла она. — Ты всё еще мыслишь категориями полка и знамени. А я мыслю категориями корон.
— Я мыслю категорией чести, которой у тебя не осталось, — я отпустил ее. — Я не отдам это письмо. И я не дам тебе отправить другое. Твоя Фронда проиграла, Мари. Не потому, что Конде сильнее, а потому, что ты предала тех, кто за тебя умирает.

 Она смотрела на меня — долго, пронзительно, словно искала в моем лице того юношу из Куврона. Но не нашла.
— Значит, ты мой тюремщик? — она горько усмехнулась.
— Нет. Я твой последний шанс не стать Миледи в глазах истории.

 В ту ночь я сжег письмо в камине. Пепел от договора с Испанией смешался с золой парижских надежд. Я понимал, что Фронда обречена. Париж сдастся Мазарини через неделю. Но я также понимал, что в эту минуту я спас не только Седан. Я спас ту крохотную частицу души Мари, которую она сама готова была выбросить на свалку ради призрачной победы.

 Мы стояли в темноте, двое уставших любовников на руинах своих амбиций. За окном догорал Париж. Начиналась долгая зима нашего отступления.
Март 1653 года. Весна входила в Париж не с пением птиц, а со скрипом виселиц на Гревской площади и тяжелой поступью полков, вернувшихся под знамя короля. Фронда издохла. Великие принцы, еще вчера клявшиеся в верности народу, теперь наперебой лобызали руку «итальянского аптекаря», вымаливая возвращение конфискованных имений.

 Мазарини победил. Он сделал это без шума, без топора Ришелье — просто задушил мятеж золотой нитью и бесконечным терпением. И теперь его ищейки, ведомые неутомимым д’Артаньяном, рыскали по городу в поисках той, кто была душой этого безумия.