18. Павел Суровой Тень золотой герцогини

ГЛАВА XVI. Великое бегство и тихий закат
Отель-де-Шеврез был пуст. Слуги разбежались, прихватив столовое серебро, а по парадной лестнице гулял ветер, шурша обрывками забытых памфлетов. Мари сидела в пустой зале на дорожном сундуке. На ней был старый плащ, а под глазами залегли глубокие тени.
Спасение тени
— Пора, Мари, — я вошел, не снимая запыленных сапог. — Гвардейцы кардинала уже на Новом мосту. У нас есть час, прежде чем они перекроют заставы.
Она подняла голову. В её взгляде не было прежнего огня — только бесконечная, вековая усталость женщины, которая слишком долго играла в бога.
— Куда теперь, Жан-Луи? В Брюссель? В Лондон? Опять обивать пороги королей, которые смотрят на меня как на засушенную розу из прошлого века?
Я подошел и рывком поднял её на ноги.
— Нет. На этот раз мы едем домой. В Куврон. Туда, где тебя никто не найдет, потому что Мазарини не верит, что ты можешь просто жить в деревне.
Я не был её конвоиром, как в тот раз в Нанте. Я не вез её в ссылку по приказу короля. Я увозил её вопреки всему миру. В ту ночь я был её единственным щитом, её единственным законом.
Последний взгляд на Париж
Мы прорывались через заставу в сумерках. У меня был поддельный подорожный лист и два заряженных пистолета. Когда мы миновали последние дома предместий, Мари заставила меня остановить коня на вершине холма.
Позади лежал Париж — темный, мерцающий огнями, коварный и прекрасный. Город, который она любила и который предала сотни раз.
— Посмотри, Орильяк, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Они зажигают огни в Лувре. Мазарини пьет свое терпкое вино и пишет новые налоги. А о нас завтра забудут. История любит победителей, а мы... мы лишь декорации, которые убирают после спектакля.
— История любит тех, кто умеет вовремя уйти, Мари, — я пришпорил коня. — История Мазарини — это цифры. Наша история —  эта дорога.
Тихий берег
Путь до Куврона занял неделю. Мы ехали лесами, избегая больших трактов. В одну из ночей, у костра в пикардийском лесу, она впервые за тридцать лет не говорила о заговорах. Она просто положила голову мне на колени и слушала, как шумит лес.
— Жан-Луи... — тихо позвала она. — Почему ты не взял золото Мазарини? Ты мог быть полковником. Мог иметь дом в Париже, молодую жену, почет... Почему ты здесь, в грязи, с женщиной, у которой не осталось ничего, кроме долгов и врагов?
Я посмотрел на её лицо, подсвеченное пламенем костра. Оно было по-прежнему прекрасным, но теперь это была красота осени, тихая и печальная.
— Потому что полковников у Франции тысячи, Мари. А ты — одна. И потому что в Кувроне, когда нам было по шестнадцать, я пообещал себе, что никогда не дам тебе упасть.
Конец пути
Замок Куврон встретил нас тишиной. Старый сад зарос, камни башен покрылись мхом. Здесь время словно застыло в 1620 году.
Мы вошли в пустую залу. Мари подошла к окну, из которого был виден тот самый луг, где мы когда-то скакали наперегонки. Она долго стояла молча, а потом медленно сняла свою шляпу с поникшим пером и бросила её на запыленный стол.
— Всё кончено, Орильяк? — спросила она, оборачиваясь.— Нет, Мари. Всё только начинается. Теперь ты не герцогиня де Шеврез, не враг кардиналов и не душа Фронды. Теперь ты — просто Мари. А я — просто твой Жан.
Она подошла ко мне и впервые за все эти годы обняла меня не как любовница, ищущая защиты, а как человек, нашедший пристанище. За окном падали осенние листья, устилая землю золотым ковром. Великая эпоха титанов, интриг и крови уходила в тень, оставляя нас двоих в этом тихом, забытом богом уголке Франции.
Мы вернулись туда, откуда начали. Но чтобы пройти эти сто лиг от Куврона до Куврона, нам потребовалась целая жизнь, наполненная шелестом шелка, звоном стали и горечью утрат.

Копыта коней выбивали глухой, поминальный ритм по раскисшей колее дороги на Сен-Жермен. Позади остался затихший, зализывающий раны Париж — город, который три года ревел её именем, а сегодня покорно подставил шею под расшитый золотом башмак итальянца.
У подножия холма Монмартр я натянул поводья.
— Мари, стой. Дай лошадям перевести дух перед рывком к границе.
Она не ответила, но остановила своего жеребца на самом гребне. Ветер, свободный и холодный, рвал полы её дорожного плаща, обнажая рукоять пистолета у пояса. Она обернулась.