19. Павел Суровой Тень золотой герцогини

ЭПИЛОГ. Осенние листья

 Франция изменилась. Король-Солнце сияет в Версале, окружив себя льстецами и золотом, о котором Ришелье не смел и мечтать. Мушкетеры де Тревиля стали легендой, историей, которую рассказывают внукам. Атос, Портос, Арамис... даже дерзкий гасконец д’Артаньян — все они спят под тяжелыми плитами соборов или в безымянных могилах на полях сражений.
Я остался один. Последний свидетель эпохи, когда за шепот женщины отдавали провинции, а за взгляд Кардинала — жизни.

Тень интриги

 Мари... Она всё еще жива. Говорят, возраст не властен над ней, хотя злые языки в Париже шепчут, что она прячет морщины под густым слоем белил. Но её ум... О, её ум острее, чем когда-либо! Даже сейчас, когда Мазарини давно в могиле, а Кольбер считает каждый ливр в казне, она умудряется плести нити заговоров из своего поместья в Шуази.

 Недавно я получил от неё письмо. Без герба, запечатанное простым воском.
«Жан-Луи, мой старый медведь. Говорят, ты пишешь мемуары? Сожги их. Правда слишком скучна для истории, а ложь — слишком опасна для твоего покоя. Приезжай ко мне. У меня есть превосходное анжуйское и новый план, как проучить этих выскочек из министерства...»

 Я улыбнулся, читая эти строки. Она не умеет стареть. Она не умеет каяться. Для неё мир всё еще — конюшня в Кувроне, где нужно прыгнуть через самый глубокий овраг, просто чтобы посмотреть, как у мужчин перехватит дыхание от страха за неё.

Последний штрих

 Я смотрю на сад, где ветер гонит пожухлые листья по дорожкам. Там, под старым дубом, мы когда-то клялись друг другу в верности, которой не суждено было сбыться. Мы были врагами Франции, её спасителями, её проклятием и её славой. Мы любили её так, как умеют любить только те, кто готов её разрушить.
Ришелье был прав: она — стихия. А со стихией нельзя договориться, её можно только пережить. Или погибнуть в её объятиях.

 Я откладываю перо. Свеча догорает, бросая длинную, дрожащую тень на портрет молодой женщины в охотничьем костюме, висящий напротив моего стола. Её глаза всё так же смеются надо мной, над моей тишиной и моими мемуарами.
Молодой секретарь, присланный мне из Парижа, заходит в комнату, чтобы забрать листы. Он смотрит на меня с почтением, смешанным с жалостью, как на руину великого прошлого.

— Вы закончили, господин граф? — спрашивает он тихо.
Я киваю и пододвигаю ему последнюю страницу. Он читает вслух заключительные строки, и его голос дрожит.
«Она была дьяволом, сударь. Но, видит Бог, я бы снова отдал душу, чтобы еще раз услышать шелест её платья в коридорах Лувра».

 Я закрываю глаза. В тишине замка мне чудится этот звук — шелест тяжелого шелка, легкий аромат амбры и тихий, дразнящий смех, ради которого стоило прожить жизнь, полную измен, и умереть в одиночестве, верным лишь одной-единственной тени.