Краткий курс дезинсекции

Мужчина средних лет, назовем его Виталик, сидел на кухне и смотрел на стену. Стена была цвета прокисшего кефира, но Виталик оценивал не цвет, а  трещину. Трещина шла от розетки и напоминала дельту Нила. В отношениях у Виталика была примерно такая же трещина. Только не от розетки, а от слова «опять».

Жена, Лена, в тот момент не разговаривала с Виталиком, а вибрировала. Она шинковала  лук для котлет, но делала это так, словно перед ней лежала не луковица, а распечатка его звонков за последние полгода. Каждый удар ножа по доске отдавался в голове Виталика глухим вопросом: «Где деньги, Зин?», хотя Лену звали Леной, и вопрос касался не денег, а обещания починить полку в коридоре, которое он дал на прошлой  неделе.

Лена бросила нож. Лязг металла о столешницу звучал как обрушение моста во время весеннего ледохода.

— Виталик, — сказала она голосом, которым зачитывают приговор. — Меня не бесит, что ты пьёшь пиво по средам. Меня бесит, что от тебя пахнет поражением. И тараканами.

Виталик вздрогнул. Про поражение он знал. Оно висело в воздухе гуще, чем духан в местной рюмочной «Встреча». Но про тараканов он не понял.

— В смысле тараканами? — спросил он, почёсывая живот, который с годами приобрел форму и консистенцию сдувшейся подушки безопасности. — Я вчера мылся.

— Не тараканами в смысле панциря, — Лена повернулась, вытирая руки о фартук с вышивкой «Хозяйка медной горы» (подарок свекрови). — Тараканами в голове. Ты весь в этом. Ты морильщик, Виталик. Профессиональный морильщик отношений.

Вот тут Виталика и зацепило. Потому что дядя Виталика реально работал дезинсектором в СЭС. Сорок лет травил прусаков и фараоновых муравьев в подвалах и на любых этажах. Дядя Коля был человеком уважаемым и кроме официальной химии обладал секретным рецептом смеси из картофельного пюре, борной кислоты и куриного желтка. «Главное, Виталя, — учил дядя Коля, подмигивая слезящимся от инсектицидов глазом, — заставить их это съесть. Предложить угощение. Красивую жизнь нарисовать. А внутри — яд».

Виталик понял, что Лена сравнивает его с отравленной приманкой. И ему стало обидно. Обида была тупой и тяжелой, как молоток, которым нужно починить ту самую полку в коридоре.

— А давай разберёмся, — вдруг сказал он, и голос его окреп, потому что мужчина, которого сравнили с какашкой с борной кислотой, либо плачет, либо начинает философствовать. — Допустим, я морильщик. Но ты же пришла на эту кухню есть. Значит, я — та самая картофельная котлетка дяди Коли. Вкусная. С виду. А ты кто тогда?

Лена опешила. Опешила, это громко сказано. Она просто на секунду перестала мысленно закатывать банки с его головой и прислушалась.

— Я таракан, что ли? — уточнила она ледяным тоном, от которого на столе запотели гранёные стаканы.

— Нет, — Виталик потёр переносицу. — Ты соседка сверху. Которая вызвала дезинсектора, а потом жалуется, что в квартире воняет химией и дохлые особи валяются возле плинтуса.

Повисла пауза. За окном просигналила машина, гудок  был длинный и истеричный, словно водитель тоже проходил семейную терапию в пробке.

Лена смотрела на Виталика, и в её взгляде происходила сложная химическая реакция. Сначала там был вызов, потом удивление, а потом сквозь лёд проступила какая-то дачная сырость, от которой хочется надеть резиновые сапоги.

— Поясни, — потребовала она.

— Смотри, — Виталик взял со стола хлебную крошку и начал чертить ею невидимую схему прямо по клеёнке. — Ты говоришь: «Виталик, ты скучный. Ты сидишь на своём диване, как фараонов муравей в муравейнике». Ты говоришь: «Виталик, у тебя нет амбиций, ты не хочешь в Тулу на выходные, тебе ничего не надо, кроме дивана и сериала про полицейских». И ты права. Я — отрава для любой движухи. Я — яд для твоих планов поехать бродить по Туле в дождь.

Лена хмыкнула, но промолчала. Это было согласие.

— Но этот яд, — Виталик ткнул пальцем в воображаемый шарик из картошки и желтка, — срабатывает только на тех, кто его жрёт. Понимаешь? Я не распыляюсь в воздухе, как твой освежитель с запахом «Альпийский луг». Я лежу спокойно. Я не зову тебя лежать со мной. Я не прошу тебя смотреть сериал про полицейских. Ты сама садишься рядом, начинаешь ворчать и разлагаться от моей энергетики. Но если ты такая активная, такая жаждущая в Тулу — да поезжай ты в эту грёбаную Тулу! С подругами! Езжай, купи там самовар, ешь пряники, пока тебя не стошнит.

Лена моргнула. Довод про «езжай сама» был подлым ударом ниже ватерлинии. Потому что на самом деле ехать в Тулу ей хотелось не в Тулу, а просто из дома. И Виталик был нужен ей в этой поездке как якорь, на который можно сбрасывать раздражение, пока она ищет, куда приткнуть свой внутренний тульский пряник.

— Ты хочешь, чтобы я оставила тебя гнить здесь одного? — тихо спросила Лена.

— Я хочу, чтобы ты перестала есть отраву и жаловаться, что у тебя болит живот, — сказал Виталик, пододвигая к себе пачку сигарет, но, вспомнив, что бросил два месяца  назад, просто смял пустую пачку. — Отношения это ведь как борьба с тараканами. Есть два метода.

Он загнул большой палец, испачканный хлебной крошкой.

— Первый: туман войны. Баллончик «Дихлофос-нео». Орёшь, крушишь, бьёшь тапком, выметаешь сор из избы. Скандал, слезы, битье посуды, секс на обломках фаянса. Тараканы на время прячутся, но потом вылезают. Потому что стены тонкие, и в соседней квартире все равно кто-то жрёт.

Он загнул указательный палец.

— Второй: метод дяди Коли. Ты кладешь приманку. Спокойную, надежную. Сладкую с виду, но с сучьей борной кислотой внутри. Тараканы приходят, жрут, уходят умирать в свои щели. Тихо. Без скандала. Квартира чистая. Я, Лена, это приманка для твоих тараканов в голове. Тех, которые грызут тебя изнутри и шепчут: «Ты неудачница, ты зря вышла замуж, жизнь проходит». Ты скармливаешь их мне. Приходишь, начинаешь со мной говорить про Тулу, я молчу или мычу в ответ, и таракан сдыхает. На время. До следующего приёма пищи.

Лена молчала. Молчание было таким плотным, что на него можно было вешать картины. Наконец она села на табурет.

— И что, — спросила она, и голос её звучал уже не как судебный приговор, а как справка от врача, которую боишься открывать, — ты не хочешь больше быть отравой?

— Хочу, — честно ответил Виталик. — Но хочу быть отравой полезной. Не той, от которой тебе плохо, а той, которая убивает твоих тараканов, пока ты не видишь. А ещё я хочу иногда, блин, быть просто картофельным пюре без кислоты. С маслом и укропчиком. Чтобы ты пришла и просто поела. Без последствий.

Лена протянула руку и смахнула с его щеки хлебную крошку. Жест был не нежным, а скорее хозяйским. Как убирают пыль с телевизора.

— Полку в коридоре надо починить, — сказала она.
— Знаю, — вздохнул Виталик.
— У меня там не тараканы, Виталь. У меня там моль, — вдруг тихо добавила она. — Жрёт мои старые мечты о поступлении в университет. Ты хоть против моли работаешь?

Виталик посмотрел на жену. В кухне горела тусклая лампочка, и в её свете Лена казалась не судьёй и не прокурором, а уставшей женщиной, которая хочет в Тулу, потому что боится признаться, что хочет в Москву, в Большой театр .

— Против моли, — сказал Виталик, поднимаясь с табурета и беря в руки молоток, который валялся в углу с прошлого ремонта подоконника, — работает только кедр. Или лаванда. Или починенная полка в коридоре. Пойдем, покажу технологию дяди Коли по устранению трещин в человеческих душах и бетонных перекрытиях.

Он пошёл в коридор, шаркая тапками, которые тоже пахли поражением, но сегодня этот запах смешался с запахом лука и какой-то странной, робкой надежды.

В коридоре было темно. Он включил свет, и по стене метнулась тень. Маленькая, черная, усатая.

— Ну вот, — вздохнул Виталик, глядя на таракана, который замер возле плинтуса, словно прислушиваясь к разговору на кухне. — А тебе я завтра картошечки сварю. С сюрпризом. Ибо сказано в Писании от дяди Коли: «Не мир я принёс, но борную кислоту».

Виталий взял уровень и карандаш, разметил стену. Быстро просверлил в двух местах и вогнал каждый дюбель с одного удара молотком. На новых саморезах полка встала ровно, как горизонт над спокойным морем. Виталик отошёл, полюбовался, вытер руки о штаны.

Лена смотрела на него из кухонного проёма. Смотрела и думала, что есть в этом что-то настоящее — когда мужчина чинит полку молча и споро, ничего не роняя и не матерясь. Ловко так. Как когда-то с застёжкой её лифчика на втором свидании. Она улыбнулась уголком губ.

— Знаешь, Виталик, — сказала она тихо. — А не поеду я в эту Тулу. Останусь с тобой.

Виталий обернулся, всё еще сжимая отвёртку.

— А детей отправлю к маме с ночёвкой.

В коридоре повисла пауза, теплая, как августовский вечер на даче. Пахло шпаклёвкой и почему-то яблоками, хотя яблок в доме не было.

— А подруг твоих, — сказал Виталик, кладя инструменты  на полку, — догоним днём, в машине полный бак. Никуда они не денутся.

Лена кивнула, подошла к нему и неожиданно для самой себя, со спины, обняла Виталика за его «подушку безопасности» ...

За плинтусом, старый рыжий таракан, ветеран кухонных войн, остановился, повёл усами, прислушался к чему-то, что витало в воздухе. Не к химии. К другому — к тому, как приятно скрипнула половица под ногой Лены, шагнувшей к мужу.

Таракан почесал хитиновый бок, развернулся и неторопливо, с достоинством пенсионера, покидающего шумную вечеринку, ушёл в сторону вентиляции. Туда, откуда пахло пролитым борщом и громко ссорились.

Таракан был философом. Он понимал: когда женщина говорит «к чёрту самовар», это означает смену климата. В этой квартире климат менялся — а тараканы перемен не любят. Он свистнул своим, и колонна двинулась вслед.

В квартире стало тихо. Только холодильник гудел, да где-то в ванной у соседей капала вода. И было в этой тишине что-то давно забытое. Что-то про дом, где полки висят ровно, а дети у бабушки.