Дорога к дому моему

Приходилось ли вам когда-нибудь сталкиваться с таким понятием, как эмпатия? Возможно, что и нет. Это трактуется в психологии как понимание чувств и настроений другого человека. Я долгое время не понимала связи этого термина с моей жизнью. Истина открылась и оказала потрясающее влияние на сознание уже после пятидесятилетнего рубежа, когда я осознала, что если кто-то из родных страдает, то я ощущаю это физически. А что ещё удивительнее, я временами испытываю фантомные боли там, где они преследовали умерших близких мне людей.

Сделав это открытие, я делюсь мыслями, а заодно и воспоминаниями о жизни в той стране, которая возникла и исчезла в рамках столетнего исторического периода. Конечно, Россия была до СССР и продолжает существовать после распада Советского Союза, но кое-каких моментов мы всё-таки лишились безвозвратно и теперь с тоской вспоминаем бесплатные дачные наделы, медицину, образование, жильё, путёвки на курорт и в пионерские лагеря. А ещё сильнее ностальгируем по искренним человеческим отношениям, когда можно было не запирать двери или оставлять ключи под ковриком, когда соседи общались друг с другом, как члены большой семьи, а свадьбы и юбилеи отмечали за общим длинным столом, накрываемым не в ресторане, а во дворе.

Двадцатый век выдался бурным и беспокойным для поколений людей, родившихся в нём и чуть ранее. Тут даже не суть, в какую пору века ты родился и жил, ведь все его отрезки были насыщены событиями и полны потрясений. С некоторых пор мы стали жить лучше и дольше, чем бесим американских ястребов и их западноевропейских приспешников, и этим тоже обусловлена потребность зафиксировать и передать потомкам то, что им никогда не доведётся испытать.

С чего начинается человеческая жизнь? Ну, разумеется, с рождения. Воображение подсказывает, что я открыла глаза в пять часов утра и увидела через окно восход Венеры, и с любопытством оглядывала белоснежные стены, потолок и панорамные окна похожего на аквариум родильного зала.

Потом дни полетели, помчались, поскакали чередой один за другим. Из чётких картинок, впечатанных в сознание, память воссоздаёт атмосферу и быт бурного века, давшего миру столько бунтарей, хиппи и утопистов. Моим первым неказённым и неказистым пристанищем стала комната на улице Янковского. Что в ней особенного? Да, в принципе, ничего. Своеобразная краснодарская коммуналка, отличающаяся от питерских или московских мелким масштабом, да ещё тем, что устроена была в отдельном доме, а не многоэтажке. Бывший до октябрьской революции особняк игуменьи женского монастыря советская власть разделила по странному принципу на четыре неравных доли, соединённых между собой коридорами, кухнями и верандами общего пользования. Мне было годика четыре, когда в доме понаделали ещё больше перегородок, чтобы сделать квартиры отдельными, хотя и без удобств. Но это никого не смущало. Кстати сказать, что и в европейских странах, и в американских штатах существуют кварталы для некоторых слоёв населения с сортирами во дворе и ныне в двадцать первом веке. А у нас они остались, как обязательная постройка, разве что на дачах.

Тот самый капитальный ремонт проводили летом. Жильцы всех четырёх квартир отказались от временного расселения. Во дворах такого типа у всех были добротные деревянные сараи, которые легко превращались в место для ночёвки и даже с душем из садовой лейки. Краснодарское жаркое лето очень даже располагает к такому времяпрепровождению. Так я с папой и мамой прожила в сарае пару дней, а потом папины родители забрали меня к себе, и мы каждый день пешком ходили на дачу в посёлке «Калинина» из недавно полученной дедушкой трёхкомнатной квартиры на улице Толбухина. Дорога в один конец занимала примерно три километра и один час. Рано утром мы шли туда, а вечером обратно. Ночевать на даче дедушка соглашался только в том случае, если начинался дождь и грунтовые дороги с тропинками превращались в месиво грязи. А чернозём у нас на Кубани жирный! Чтобы не счищать по пути с резиновых сапог килограммы размокшего плодородного слоя, дедушка, бабушка, моя тётя Валя (взрослый ребёнок) и я устраивались на старых кроватях в крошечной комнатке дачного домика на ночлег. Хижину построил дедушка, сам, пока были силы, с помощью моего отца в роли подмастерья. В единственном внутреннем пространстве помещались три скрипучие металлические кровати с сетками и стол-тумба прямо под окошком. Стену у каждого ложа украшал старомодный гобелен с репродукцией картины. Лично я любовалась, засыпая, «Утром в сосновом лесу», над дедом и бабой «Охотники на привале» вели свои нескончаемые ночные разговоры, а Валя сопела под «олешками» неизвестного нам художника.

После «передела собственности» нумерация начиналась со второго номера за счёт объединения ордеров на первую и вторую квартиры, а каждая семья отныне имела по две разгороженные комнаты и по отдельной кухне. Только у нас осталась одна большая комната, которую родители условно поделили пополам с помощью двух шифоньеров, «смотрящих» в противоположные стороны. Высота потолков там составляла четыре метра семьдесят сантиметров, поэтому на новогодние праздники у нас всегда была живая ёлка не менее трёх, а то и четырёх метров ввысь. Вместе с огромной пушистой лесной красавицей в наш дом приходило настоящее волшебство. Стоило мне только слегка прищурить глаза, как стеклянные игрушки оживали и начинали переговариваться нежным звоном, проволочные бабочки взмахивали губчатыми крылышками, из-под нижних еловых лап выглядывал, улыбаясь, румяный ватный Дед Мороз, сверху вниз водопадами струились серебряные струи мишуры, а между каскадами пёстрых бус и гирляндами разноцветных электрических свечек порхали крошечные эльфы, маскируясь под блики света.

В те дни, когда я жила не у дедушки с бабушкой, а, как положено, с родителями, я подолгу оставалась одна. Не подумайте, что это меня смущало или пугало. Ну, только один разок, когда я пятилетним ребёнком проснулась среди ночи и не обнаружила рядом никого. На самом деле, ночь только начиналась, но детям положено было отправляться «на боковую» сразу после пятнадцатиминутной передачи «Спокойной ночи, малыши», ровно в девять. У взрослых было какое-то собрание во дворе, а мне захотелось попить водички. Естественно, обнаружив пропажу папы и мамы, я ревела так, что могла бы разбудить весь дом. Но на мой плач пришла только одна соседка, бабушка Иры из второй квартиры, баба Шура. Через входную дверь с большими толстыми стёклами она успокоила меня и сказала, что родители скоро вернутся, а мне следует лечь в кровать и закрыть глазки. Мы безоговорочно доверяли бабушкам, и инцидент был исчерпан.

В будние дни папа и мама работали, а я должна была посещать детский сад, если была здорова. Когда я болела, то оставалась дома, чему очень радовалась. В такие дни я становилась полноправной хозяйкой и делала, что заблагорассудится. Меня навещала соседка из третьей квартиры тётя Оля, врач-педиатр нашей районной детской поликлиники. Ей было ближе зайти из двери в дверь, чем приезжать на вызов с работы. Родители дежурили по очереди, или просто приходили на обеденный перерыв, когда мне становилось лучше. И вот, в часы одиночества я мечтала, сооружала коммунальные дворцы из картона и пластилина на широком подоконнике одного из окон, выходящих из комнаты в кухню, делала кукол-принцесс и принцев из лоскутов и ваты, а зимой - из ёлочного «дождика» и проволочек.

В летнюю пору я очень много времени проводила во дворе с остальными детьми-погодками. Нас-то было всего четверо: уже упомянутая Ира, я из четвёртой квартиры, Аня из шестой и Лена из седьмой, домики семей которых стояли отдельно и когда-то давно служили дворовыми постройками до прихода советской власти, пока их не переоборудовали под жильё. Несмотря на тесноту, внутри было чисто и уютно стараниями мам и бабушек. Только нам не разрешали долго гостить друг у друга, поэтому большую часть времени вместе мы проводили на улице. Мы играли в «лова», в «прятки» и так далее. Но самым любимым развлечением были «шалаши». В жару Анина мама, тётя Нина, сушила подушки и одеяла у себя в палисаднике. Зато остальные, не имея достаточного огороженного пространства, выносили раскладушки, стулья, табуреты прямо в центр двора и раскидывали на них перьевые и ватные спальные принадлежности. А мы под шумок, пока одни взрослые на работе, другие заняты хозяйством, выносили из дома оставшиеся лёгкие предметы мебели, покрывала, ажурные накидки с подушек, тазы, кукол и прочие игрушки и сооружали сложные по архитектуре «халабуды». Вот вечером под ободряющие крики родителей приходилось всё это разбирать и таскать домой, что было самой безрадостной частью игры.

Потом была учёба в школе, которая давалась мне весьма легко, и безоблачное пионерское детство постепенно трансформировалось в комсомольскую юность. Самым знаковым событием 1980 года были летние Олимпийские игры, которые проходили в Москве с 19 июля по 3 августа. Это была первая в истории Олимпиада на территории Восточной Европы, а также первые Олимпийские игры, проведённые в социалистической стране. Но для меня этот год стал памятным более всего из-за того, что в середине лета я ощутила первую настоящую потерю. Это не то же самое, что первая смерть близкого родственника. Бабушка Кука, мамина мама, отошла в мир иной, когда мне было около двенадцати, и тогда я не почувствовала потрясения. Бабуля после инсульта долго лежала парализованная и онемевшая, и все свыклись с мыслью, что рано или поздно её не станет. Мы с ней общались в те дни, когда родители приезжали помогать по хозяйству дедушке Нуру, без слов – я садилась на стул у кровати, держала страдалицу за руку и «слушала» её молитвы и благословения, излучаемые влажными от слёз глазами.

Деда Ваня играл в моей жизни особую роль. Он был наставником, большим авторитетом, чем родители, и единственным другом. Самое страшное ругательство, которое можно было услышать от дедушки, – это слово «предатель». Он стойко перенёс три инфаркта, а четвёртый предательски добил фронтовика в разгар жаркого лета восьмидесятого года, когда он вместе с моей бабушкой Варей шёл от их третьего по счёту дома на улице Коммунаров к трамвайной остановке. Они собирались на дачу за поспевшей вишней. Обычно я охотно сопровождала их во время дачного сезона, но в этот раз я уже пару дней как была за городом с одноклассниками.

По заведённой традиции всей школой нас отправили в летний лагерь труда и отдыха в совхозе «Краснодарский». Там утром по холодку мы работали на уборке черешни, днём играли в футбол и волейбол, после тихого часа репетировали праздничное мероприятие к открытию Московской Олимпиады. И вдруг за мной приехали родители. Отец, пряча глаза, сообщил, что моего дедушки не стало. Я отказывалась верить и всю дорогу плакала на заднем сидении машины. Всё оставшееся лето я пребывала в состоянии стресса и не отходила ни на шаг от бабушки. В их двухкомнатном домике на улице Коммунаров, который они выменяли при разъезде по настоянию папиной сестры, тёти Светы, я спала на старенькой раскладушке, приспособленной под стационарное спальное место. Там я и увидела сон, ставший для меня судьбоносным.

Сначала мне снилось, что я блуждаю в лесу. Лес был незнакомым, густым и тёмным. Он навевал какие-то смутные воспоминания, но никак не способствовал их раскрытию. Деревья притворялись мёртвыми, но боковым зрением я заметила их движение, а чуткий слух уловил не-то шелест листьев, не-то шёпот лесных жителей. Ветви тянулись в мою сторону, иногда цепляли мою одежду, но не задерживали движения, и я всё шла и шла. Откуда-то сбоку послышался отдалённый звук прогреваемого двигателя реактивного самолёта, а следом запела иволга. Она свистела и прищёлкивала, повторяя свою нехитрую мелодию снова и снова, лес вокруг меня быстро менялся, становясь светлее, зеленее и теплее, и, наконец, превратился в знакомую лесополосу, отделяющую дачный посёлок от совхозных полей. Я пошла через неё ещё увереннее, чем прежде, смутно осознавая цель путешествия. Внезапно деревья закончились, словно отступили за спину, да там и остались. Передо мной раскинулось некультивируемое поле перед военным аэродромом, которое мы всегда пересекали по узкой петляющей тропинке, идя на дачу или с дачи в сторону трамвайных путей. В этот раз тропинки не было, я шла прямо по высокой траве, раздвигая руками разноцветные волны мышиного горошка, ромашек, васильков, шалфея и конского чая. В цветах преобладал жёлтый цвет, который сливался с ярким солнечным светом, струящимся от восходящего утреннего солнца сверху слева от меня. В реальности требовалось не меньше получаса, чтобы преодолеть этот благоухающий участок пути, да и во сне я шла довольно долго. Я уже не просто видела земляную насыпь, отделяющую луговой простор от городского кладбища, мне оставалось до неё пять-шесть шагов. И тут меня остановило прозрачное, но абсолютно непроходимое облако. Я поводила руками по невидимой стене, как французский уличный мим, и замерла в ожидании. Тропинка теперь нашлась и оказалась прямо у меня под ногами, и если бы я пошла по ней, то пересекла бы кладбищенский вал в самом протоптанном месте. Но я осталась стоять, а моё внимание привлекло движение метрах в пяти справа от перелаза. Там показался крутой берег реки, пространство сгустилось, облако утратило прозрачность, и ко мне вышел мой дедушка. Он был босой, в белых полотняных штанах и белой же рубахе без пуговиц, какие по обыкновению носили в его детстве, волосы на голове были густыми, довольно длинными и чёрными, как смоль. Так же контрастно чернели пышные «будёновские» усы, в зарослях которых пряталась лукавая дедушкина улыбка.

- Деда! – Закричала я и попыталась подбежать к нему, чтобы обнять, но не могла даже пошевелиться. Он тоже стоял на месте, только едва заметно развёл руки и раскрыл их для объятия. Потом он заговорил. Из-за усов я не видела движения губ, но, уверяю вас, слышала все слова, которые передаю сейчас:

«Томочка, не плачь. Мне хорошо в этом месте. Передай бабушке, чтобы она тоже не плакала. Я буду ждать её здесь столько, сколько понадобится».

Я и сама не заметила, что плачу. Мне безумно хотелось продлить момент встречи, я снова стала возить руками по «стене», напрягать ноги, чтобы побежать, но ничего не вышло. Видение стало отдаляться в ту же сторону, где он и был на самом деле похоронен, а дедушка продолжал улыбаться мне, пока не исчез вовсе. И тут я проснулась. На щеках были мокрые дорожки, и на ресницах повисло несколько слезинок. Я сразу рассказала сон бабушке, и она поспешно отправилась в церковь, чтобы поставить свечку за упокой души покойного мужа на сороковой день после его смерти. А я долго думала об увиденном и услышанном, чтобы понять себя. Затем пришли мои родители и другие немногочисленные родственники на традиционные поминки, после которых я вернулась домой на Янковского, полная уверенности, что жить нужно смело, достойно и счастливо, здесь и сейчас, не откладывая ничего «на потом».   

Я продолжала наслаждаться часами одиночества в пустой квартире, много читала и размышляла. Потом настал период сдачи выпускных и вступительных экзаменов. Все десять лет в школе я была отличницей, прилежание при выпуске было отмечено значком ЦК ВЛКСМ «За отличную учёбу» и пятибалльным аттестатом. По настоянию матери-переводчицы я поступала в Кубанский государственный университет на факультет романо-германской филологии и, набрав на два с половиной балла больше проходного, сходу поступила. Началось студенческое время с поездки на сбор огурцов и помидоров в совхозе «Солнечный». И вдруг, прямо в день милиции случилась катастрофа – умер Леонид Ильич Брежнев. Это советский государственный и партийный деятель, занимавший высшие руководящие должности в СССР в течение 18 лет: с 1964 года и до своей смерти в 1982 году, то есть, на тот момент, на протяжении всей моей несознательной жизни. Предчувствуя что-то недоброе, я рыдала прямо в университете, где меня застала эта ужасная новость. И, как принято говорить, предчувствия меня не обманули.

Чаще всего обращаюсь мыслями в восьмидесятые, так как это была последняя декада счастливой и почти беззаботной жизни в Советском Союзе. Быт был суровым, потому что водопровод с подачей холодной воды в квартиры появился только в семидесятые, горячую воду мы производили на газовой плите в огромной кастрюле под названием «выварка» по мере необходимости, а вот канализации в старом районе города, как не бывало. Ох, и натаскалась я вёдер с водой! Зато всегда была стройной, подтянутой и в отличной физической форме.

Ради улучшения бытовых условий в ноябре девяностого года, я совершила «предательство» и обменяла свою квартиру на улице Янковского на шикарную просторную однушку со всеми удобствами в крайпотребсоюзовской пятиэтажке на улице Ленина. Но именно старый намоленный монахиней дом до сих пор снится мне как родной, отчий, живой. Я чувствую, как он меня защищает, оберегает, не даёт в обиду даже сейчас, но другие события происходили уже в новой России.

Исторические факты – вещь упрямая, история не терпит сослагательного наклонения, не прощает ошибок и не позволяет её переписывать, как бы вам этого ни хотелось. Когда я была ребёнком, ссылки на XXI век выглядели и звучали также утопически, как произведения Жюля Верна и Герберта Уэльса для их современников. Подсчитывая возраст, в котором я вступлю в новое столетие, я полагала, что буду уже старенькой – аж тридцать шесть лет! Но вот уже моим двум дочерям под сорок, а сыну за двадцать, однако подводить итоги рановато.

Вы спросите почему? Прежде всего, это вызвано обидой на запад, как источник заговора и действий, направленных на уничтожение СССР. Если хотите знать моё мнение, то однопартийная система советского общества, безусловно, изжила себя и требовала кардинального реформирования. Были и другие серьёзные проблемы, требовавшие неотложного решения. Но зачем же было уничтожать целую страну и прогрессивный экономический строй и лишать народ привычных благ и стремлений? Как филолог, переводчик и предприимчивый человек я достаточно много путешествовала по Европе в девяностые годы прошлого столетия. И знаете, какой вывод я сделала для себя? Все их «ценности» не стоят даже одной канцелярской кнопки, которыми я пришпиливала плакаты Сюзи Куатро, АББА и Боне-М на заднюю стенку шифоньера в моей первой отдельной квартире с одной большой комнатой, выходящей двумя окнами на бывшую веранду, переделанную в кухню! Все их шикарные автомобили не заменят трёхколёсного велосипедика, на котором моя первая дочка каталась по длинному коридору с зелёным линолеумом «под малахит» на полу. А их пресловутая толерантность не имеет ничего общего с настоящей терпимостью, любовью и дружбой, в каком бы контексте мы ни рассматривали эти понятия.

Мой дедушка вместе с миллионами других людей его поколения не верил в бога, а верил в светлое будущее народа, освободившегося от угнетения. Моя бабушка тихонько ходила в церковь вместе со своей младшей дочерью Валентиной, инвалидом детства. Они вдвоём находили умиротворение, стоя под куполами одного из православных храмов, никому не мешая, и шепча единственную выученную молитву «Отче наш». Религия у нас не была под запретом, её просто не смешивали с политикой и общественной жизнью, но и она – не эквивалент веры и эмпатии.

Я привыкла высказывать собственное мнение, потому что меня так учили, когда я сидела за деревянной партой со скамьёй на двоих. Жизнь в моей стране теперь идёт по другому маршруту и в другом темпе. Мы променяли широкие проспекты и бесплатные магистрали на червоточины коммерческих туннелей, где правы те бедные духом богачи, кто движется по встречной полосе, разгоняя или сметая на своём пути богатых только духом бедняков.   

Помните анекдот советской эпохи про то, что мы на пути к коммунизму, а в дороге нас кормить не обещали? Это гипербола, преувеличение, потому что нас и кормили, и поили, и лечили, и жильё предоставляли, и всё это мы делали сами для себя, либо родители для детей. Да, приходилось постоять в очереди, скажем, на бесплатное жильё. Но, позвольте, в наши дни дольщики различных застройщиков тоже годами ждут квартир, только теперь за свои кровные миллионы! К этому ли стремились выпускники лучших в мире школ, вузов и всей системы образования? Мы все проходим путь от рождения до смерти, и каждый выбирает его искривления, повороты, взлёты и падения самостоятельно. Главная задача на этом пути не растерять совесть и память, а помнить о том, что есть такая страна, где традиционная семья в чести, люди умеют любить и дружить, хорошее образование ценится не по сумме внесённых родителями платежей, а по объёму полученных знаний, а природа любит нас, потому что мы её бережём, и в магазинах колбасу и сыр упаковываем в бумагу вместо пластика.

Как это уже случалось, может измениться политический курс или экономическая формация, название федерального государства или его состав; на более длительном отрезке времени может даже измениться климат или геологическая ситуация, но Родина остаётся нашим единственным и надёжным домом, и нам его надо хранить и защищать, и от внешних врагов, и от самих себя. (2026)