Витки одной спирали 20

Никак я его сейчас не ждал. Они с таким многообещающим видом уехали, я так и думал, разговоров им до полуночи хватит. И вдруг вот этот поздний визит, и от неожиданности вырывается у меня вместо приветствия неполиткорректное:
- Ты чего?
- А мы ужинаем, - сообщает Лав. - Присоединяйтесь, только рогалики... они... Я сейчас…
У Хауса аллергия на смородину: пыльцу, ягоды, уколы от шипов, если, не дай Бог, где-то заденет, даже, кажется, на слово "смородина". А мы с Грегом как раз любители. Но когда Лав готовит что-то со смородиной, у неё всегда в запасе альтернатива на случай появления Хауса. Хотя появляется он далеко не каждый день. А всё равно, альтернатива обязательно заготавливается.
- Не надо, я не голодный, - говорит Хаус, и это очень-очень необычно. Как правило, от лишней порции вкусной еды он и вообще-то не отказывается, а сладости готов поглощать в огромных количествах. оставаясь при этом, к моей зависти, скорее, тощим, чем жирным. Тем более, если речь идёт об «альтернативе» Лав. Хаус не избалован ни любовью, ни вниманием, и ценит их, исправно поглощая «альтернативу» с горячей благодарностью, выражающуюся у него словами «ага, вкусно».
Но не сейчас.
Так что я почти пугаюсь и спрашиваю снова, уже с тревогой:
- Что-то случилось?
Он с маху плюхается на диван рядом со мной - так, что пружины подбрасывают меня почти на дюйм - и молчит.
- Ну? Клещами из тебя тянуть?
Лав всё равно, не смотря на его "не голодный", поставила для него на наш кофейный столик тарелку с "альтернативными" рогаликами и какао. А Грег придвинул этот столик к дивану, но сам свою тарелку с пастой взял на колени и уселся на подлокотник, навострив уши.
- У Рэйчел образование в груди, - говорит, наконец, Хаус.  – В молочной железе.
И опять замолкает.
И мы молчим, переваривая это его сообщение. Только Лав тревожно переводит взгляд то на меня, то на Грега.
- И.., - наконец хрипловато прорезается у меня. - Какого характера?
- Хренового. Плотное, не смещаемое, около двух сантиметров.
Но это ещё не полная информация, и я смотрю на него с ожиданием продолжения.
- И подмышечный лимфоузел, - наконец говорит он.
Обмениваться какими-то репликами излишне - мы, все четверо, в той или иной степени понимаем, о чём идёт речь, и понимаем, что тут можно и нужно сказать.
Молчание прерывает Грег - самый молодой и нетерпеливый:
- Надо пункцию...
- Надо, - мрачно соглашается Хаус.
- Она сама нащупала?
Уголок рта Хауса дёргается в намёке на невесёлую усмешку.
- Нащупал Рэй. Сказал мне.
- А ты сам-то смотрел?
Смотрел он, смотрел, если про лимфоузел сказал - Рэй лимфоузлы ей не щупал.
- Смотрел...
Мы снова замолкаем. Если бы Хаус сказал "не смотрел" оставалась ещё какая-то надежда на неуклюжесть и толстокожесть лапищ Рэя. Но Хаус сказал "смотрел", и физиономия у него мрачнее некуда. А у Хауса "глаза на пальцах" и пятьдесят лет стажа, и для этих его пальцев "образование" уже больше, чем просто образование. И я спрашиваю - тише обычного:
- Думаешь... злокачественное?
Он медленно согласно кивает.
Обсуждать тут особенно нечего. Мы все, кроме, может быть, Лав, да и то работала же она в онкоцентре у Дига, понимаем, что беременный организм не может себе позволить тканевого иммунитета, чтобы сохранить беременность. А значит, рак будет девять месяцев чувствовать себя вольготнее некуда, и два сантиметра запросто разрастутся в два метра. Два метра на метр, и в квадрате – сорри за такой каламбур.
- Какой у неё срок сейчас? – наконец, спрашиваю я.
- Больше, чем я думал . Одиннадцать - двенадцать недель.
- Критичный момент для прерывания...
- Она не хочет прерывания, - хмуро говорит Хаус.
- Ты с ней уже и об этом поговорил?
- А ты думаешь, почему я оттуда уехал...
Пауза снова затягивается. И прерывает её Лав, вскакивая с места и подвигая ближе к Хаусу его тарелку.
- Съешьте круассан, сеньор Экампане. Мои считают их вкусными.
"Мои" - это мы с Грегом. А "сеньор Экампане" сейчас - это "там, в Мексике, было страшнее, но вы справились". И Хаус без труда считывает этот второй смысл, потому что отвечает с той самой своей горьковатой усмешкой:
- Ну, он хотя бы беременным не был.
Грег явно теряет нить и вытаращивает глаза, потому что речь-то для него шла про круассан. Это смешно, и глаза у него становятся от этого вытаращивания светлыми - уже не унаследованный от меня "шоколад амарго", а что-то вроде передержанной яблочной карамели, с примесью зеленоглазости Реми.
- В любом случае, - говорю, - сначала биопсия. Нужно точно понять, с чем имеем дело.
- Ну, конечно. Наш синтезатор банальностей простаивать не умеет.
- Банальности хороши тем, что они правильные, - говорю. – Умел бы и ты их синтезировать, не пришлось бы гнать к нам на мотоцикле на ночь глядя.
По его лицу вижу, что угадал – в семейную драму дома Хадди мой приятель явно успел внести свою лепту, а лепта у него такая, что падает в любую драму, как карбид в лужу. На всякий случай всё-таки уточняю:
- Кадди же с ней? Ночуй у нас, Хаус.
- Но, может быть, сейчас он нужнее там, - робко возражает Лав. Она не понимает. Не так хорошо знает Хауса. Не так хорошо знает Кадди.
- Нет, - отрезаю я. - Там он сейчас совершенно не нужен. И ему там не нужно тоже, - и повторяю с нажимом. - Ночуй у нас, Хаус. Грег, ты на диване сегодня.
Грегу всё равно, ему не нужны ортопедический матрас, возможность спускать ноги с любой стороны и близкая дверь туалета. Он в таком возрасте, когда ещё даже не имеет большого значения, лёжа спать, сидя или стоя.
Хаус чуть-чуть, едва заметно, расслабляется и тянется, наконец, к круассану.
После ужина Лав уходит в спальню, Грег на кухню, где залипает в телефоне над каким-то блокбастером. А я включаю с пульта телевизор и, подхватив костыли под мышки, добираюсь до шкафчика-бара.
- Бурбон, так?
- А варианты?
- Виски. Текила. Хочешь, можно и вино.
- Вино будем пить, когда эта хрень закончится, - говорит он и двигает плечами так, словно у него всё затекло. Я молча стою у бара.
- Виски, - наконец, оглашает он свой выбор, и я его понимаю. Бурбон – это для расслабления, для музыки, для медитации, для интересного и неспешного философствования. Не сегодня.
- Держи, - бросаю ему бутылку. Сам прихватываю пару стаканов зеленовато-голубого стекла и возвращаюсь к кофейному столику, к дивану.
- Тебе протез нужно менять, - говорит он.
- Почему решил? – на мне домашние трикотажные длинные брюки, аккуратно подвёрнутые, чтобы не болтались, но всё равно закрывающие культю целиком, да и натёртые за день вмятины на коже уже разгладились.
- На работе хромал, с палкой не расставался ни на секунду, дома постарался от него избавиться поспешно, как от ядовитой змеи в штанах. А месяц назад вечером снимал только перед душем, и на работе за палку хватался, когда в коридор выходил, по кабинету без неё перемещался.
- Ты наблюдательный…
- Знаю.
- Ты бы не пропустил рак у Якена Фейслесса.
- Я пропустил рак у собственной дочери.
- Во-первых, ещё не пропустил. Во-вторых, собственных дочерей не хватают за грудь.
- Я и беременности её не заметил, Уилсон.
Что-то в его тоне мне не нравится. Наливаю виски в бокалы, себе разбавляю, ему – нет и, только сделав глоток, понимаю, что.
- Беспокоишься за сохранность интеллекта? Думаешь, «джи-эйч» сам по себе, а возрастные изменения – сами по себе? – по чуть прищурившемуся взгляду вижу, что попал и качаю головой. – Ну, ты и сволочь, Хаус!
Он выгибает бровь:
- Обоснуй будет или это уже за аксиому?
 Я допиваю то, что в бокале и, причмокнув, киваю с готовностью:
- Будет – как не быть. У дочери рак, который ты, сам говоришь, пропустил. У неё беременность. Ей предстоит принять сложное решение – может быть, самое сложное в её жизни, и цена запредельная. В больнице умирает мальчик, у которого рак пропустил Грег. Не посторонний человек тебе, между прочим. А тебя только волнует, не повредилась ли твоя способность распутывать головоломки?
- Ну, - отвечает он невозмутимо, - я сам-то себе тоже не посторонний человек, между прочим. А способность распутывать головоломки – лучшее, что у меня есть, если не единственное. Я вообще-то этой штукой собирался на страшном суде козырнуть, когда меня припутают за все мои гадства.
- Ты же в страшный суд не веришь.
- А ему есть дело, верю я в него или нет?
Этим ответом он у меня как-то выбивает почву из-под ног и заставляет взглянуть на него повнимательнее. А он, действительно, старый. Пусть, благодаря «джи –эйч» и выглядит ещё ничего, но усталость, накопившуюся за все эти годы, за фармакологией не спрячешь. Это уже другая плоскость, другой уровень надстройки.
А может, я и ошибаюсь, и это не усталость и не старость. Я ведь видел там, в Мексике, что-то похожее, а ему тогда и было–то чуть за пятьдесят.
- Хаус… тебе страшно?
- А не должно?
- Наоборот, должно. Нормальная человеческая реакция. Это… это хорошо.
- Да пошёл ты, - говорит он беззлобно и тоже вливает в себя виски. Неразбавленный.