Возвращение в реальность, глава 3

Глава третья

Четвёртая записная книжка (окончание).

Ретроспектива.
Возвращены вещи: электробритва, ромбик инженера, 5 рублей, ложка. Портфель у меня выпросил некий Афонин, занудливый человек. Когда мы только прибыли в часть, первые, кто к нам подходил, были люди, на первый взгляд внушающие доверие, но теперь видно, что они всего лишь хотели поживиться от новеньких.
Ретроспектива – я листаю первый том и комментирую. Все планы по-прежнему реальны, но, вот беда, ничего пока не свершилось. Одна только работа с ломом, лопатой, да нетронутой человеческой природой. Комсомольская работа здесь проста как пень и так же нужна. Курю много. Но сигарета уже не враг № 1. Вот до чего я дожил!
О городе, его виде и культурной жизни пока ничего сказать не могу. О людях – чуть-чуть. Грузины недалеки от природы, и отношения выше междусобойных их мало занимают. Сужу по воинам из части и редким гражданским. Зато в непосредственном общении, лицом к лицу, они, как правило, преуспевают.
Подтверждаются слова, что ценности высоких идеалов сменяются ценностями комфорта.
Что касается опекунов, защитников и друзей, то спустя два месяца это понятие конкретизировалось, дифференцировалось, и так общо говорить об этом уже нельзя.
Не писать жалостливых писем... Тут такая штука. Когда в письме нет правды, оно нечестное. Сдабривать его сюсюканьем не могу, тем более, что считаю свою жену умным человеком. Так что, чисто оптимистических писем не получается.
Вот как изменились мои жизненные принципы с 9 декабря (см. запись в 1 части и сравнивайте):
1. Бетон – враг № 1.
2. Пиши, пиши – пусть люди знают.
3. Откровенность в общении – роскошь, это развлечение свободных людей.
4. За столом не разевай рот.
5. Друзей на Аре нет.
6. Простительные слабости: лимонад, печенье, конфеты.
7. Позитивная оценка земного бытия, негативная – ожидания на Аре, вообще, Ары. Куда вот только деть арян?
8. В любви – будь, что будет, там сам чёрт ногу сломит.
9. Правильно используй свои слабости и болезни.
10. В свободное время заполняй дневник.
11. На принцип «не пой чужих песен» здесь обсос.

Хочу вернуться в январь 1997 года. А как у меня сейчас с принципами?
1. Кто враг № 1? Нервы и нагрузка на глаза.
2. Пишешь – публикуй. А нет, так лучше молись или медитируй.
3. Искусство общения – на службу своим интересам.
4. В меру ешь и пей.
5. Уважай людей.
6. Простительные слабости: музыка, поэзия.
7. Жизнь – подарок. То, что я прожил – прожил счастливо. В перспективе: овладение духом, очищение, совершенство и счастье.
8. Любовь... Бог.
9. Не давай шанса слабости и болезни.
10. В свободное время наслаждайся жизнью: тренируй тело, разговаривай с близкими, удивляйся и восхищайся, люби и молись.

Таинственный незнакомец.
Это блеф, тем более неприятный, что я на него подписался.
Справка от 1997 года: ТН, о нём я не писал тогда, ибо боялся. Это капитан особого отдела, который тихо-мирно квартировал на территории нашей части и выполнял свою функцию – пресекал смуту. О существовании особого отдела я узнал позже, а попался капитану ещё в карантине. Он вызывал ребят с высшим образованием, в том числе и меня. Не знаю, как другие, но я его документы подписал быстро, задав единственный вопрос: зачем это? Ответ меня удовлетворил: в высших целях государственной безопасности. Забегая вперёд, сообщу, что передал ему за всю службу всего два сообщения, причём, одно письменное, а второе – устное. Он просил меня сообщать, кто из солдат говорит о загранице, кто мечтает уехать из СССР, кто распространяет слухи о прекрасной жизни там, и не очень прекрасной – тут. Я таких не встречал, но очень хотел принести пользу государственной безопасности, поэтому сообщил ему одну высосанную из пальца историю, о том, как один армянин по имени Грант говорил нам, что у него есть родственники в Америке. Он приходил к нам постучать на барабанах, но участия в группе и в репетициях не принимал, так как считал себя выше этого.
Понимаю, что сейчас это выглядит как донос, но тогда я взвесил все за и против, и решил, что Гранту ничего не грозит. Во-первых, он был барабанщиком в группе «Ялла» (возможно тут я ошибаюсь, но у него была манера рассказывать о себе статусные истории). Во-вторых, он мне казался таким же блатным, как и красивый азербайджанец, работавший у нас нормировщиком, всегда ходивший по части в парадной форме и никогда не принимавший участия в построениях. В-третьих, он был дедом. То есть, я закладывал по сути «небожителя», человека не моего круга и не моих законов.
Капитан соблюдал конспирацию, и я принял участие в этой игре. Своё донесение на единственном тетрадном листке я свернул вчетверо и вложил в книжку «Устав воинской службы» (название неточное, но смысл ясен). Сел на лавочке. «Случайно» подошел ТН. Я протянул ему Устав со словами: «Забавная книжица». Он взял, подержал её в руках и вернул мне, уже без вложенного листка. Сделал всё незаметно и чисто. И тогда я, осмелев, сообщил ему второе, устное сообщение: о том, как зверски издевается надо мной и другими подчинёнными наш бригадир Артём Петросов. Это было время, когда я работал в ДОЦе. Впрочем, до этого ещё далеко. Но это не имело отклика у капитана – тема была мелка. Ему надо было раскрыть не меньше, чем госизмену. Таким образом, моя тайная докладная последствий не имела. Грант уволился с весенним дембелем без проблем, надеюсь.
1 февраля 1981 года. Содержимое моих карманов.
Правый брючный – ложка. Левый: носовой платок, расчёска. Левый боковой – 5 коп. Правый пуст. Левый нагрудный: дневник, то есть записная книжка с фотографией, кой-какими дензнаками, авторучка. Правый: военный и комсомольский билеты, календарик. Всё. По сравнению с 14 декабря я облегчился. Но теперь у меня есть вещи в стороне.
Реестр желаний, записанный 25 декабря. Все желания по-прежнему реальны, но ни одно не сбылось. Да, у меня в кармане 8 рублей, но это деньги из дому, а они не должны, не имеют права быть регулярными!
С 12 по 3 декабря работы на бетоне я заработал 20 рублей. Да, в стройбате начисляют зарплату, но её отдадут только после демобилизации, и что там останется – вопрос, так как из неё высчитывается наше питание, обмундирование и т. п.
Ещё один разрушенный наив: червонец от бабушки. Его подхватил у меня взаймы Чернышев. За это он выделил мне три стакана вина и день хорошего 1 января. Может быть, это достойная отплата.
Об Олежке Курноскине. Он собирался в учебку, но не прошёл комиссию. Его отправили в Каспи на гражданский кирпичный завод, где хорошо платят, но очень тяжёлая работа. Он вернулся через неделю и теперь работает на бетоне. Его идиллия с металлобазой закончилась. Полагаю, что их, нескольких человек со 2-й роты, водили на металлобазу потому, что кто-то из офицеров приторговывал солдатским трудом. Кончилась шабашка – кончилась работа. Ну что ж, будем ему помогать.

НЕТ БЕТОНУ!
А в армянском кубрике я больше не играю! Правда, наяриваю в русском. Но это ничего! Во втором томе я пожелал хороших новостей следующему тому. Скоро пожелаю их шестому. Вывод по завершению главы «Ретроспектива»: время с 31 декабря по 4 января 1981 я провёл очень хорошо. Пока это были лучшие армейские дни. Что же было главным в январе? Бетон. Вытягивающий душу бетон. Итак:
Декабрь 1980 – месяц писем из дому.
Январь 1981 – месяц бетонной работы.
Хроника длинного дня 1 февраля.
Утром мне сообщили, что я не иду примерять парадку, потому что моя отправка 28 февраля. Старшина Азербайджанов сказал, что я еду в Киев. Надеюсь, что он как обычно озвучил домысел. Но парадку всё равно нужно было надевать,я оказался в числе выбранных для похода в Дом офицеров на танцы. И всё-таки я её не надел, а сказал старшине, чтобы он переводил меня в 1-ю роту. Старшина усмехнулся и ответил, что это сделать просто, и он сделает это завтра. Я переспросил и добился от него уверения. Хотя и сейчас я ему не верю. Но на работу я завтра не пойду.
После этого разговора я был в музыкалке, писал главу «Ретроспектива». Потом был обед, и когда я вернулся в музыкалку, обнаружил, что ещё до моего прихода старикашки первой роты устроили салабонам маленькую лупцовку, чтобы они не задавались. Я застал конец этой мерзкой сцены, когда мои сопризывники стояли вдоль стены с потерянными лицами, не находя места взгляду, а вокруг стояли правовидные выпившие старики, один из которых, очевидно, затейник, стал выяснять у меня, часто ли меня бьют в третьей роте? Не обратив внимания на мой невнятный ответ, он начал приводить мою тяжёлую жизнь в пример моим товарищам, так как считается доказанным, что в третьей роте салабонам тяжелее всего. Немного ещё потоптавшись в музыкалке «воспитатели» ушли пить пиво, при этом затейник взял мою шапку и неизвестно, когда он мне её вернёт.

02.02.81.
С утра старшина сказал, что начальник штаба, когда надо, тогда меня и переведёт. Затейник, его фамилия Дворниченко, не помнил, что было вчера, я взял на время шапку его товарища, обосновав это чрезвычайными обстоятельствами и отправился в каптёрку 3 роты. Перед этим командир 1-й роты капитан Роснянский (фамилия изменена) дал мне команду готовиться к отъезду в Винницу. Но старшина 3-ей роты Азербайджанов (фамилия изменена) сказал, что Роснянский ему не указ. Тем не менее я начал собираться. Сложил в трофейную сумку-пакет без ручек свёрток с туалетными принадлежностями, свёрток с письмами, мыло, бритву и зубную щетку. Обратно вернулся в каптёрку, где получил ещё два подворотничка, два носовых платка, два полотенца, рабочие рукавицы, тёплое нательное бельё (и такое, оказывается, есть), наконец – шинель! Шинель дали новую, так что, большую часть дообеденного времени я потратил на подшивание погон, лычек, эмблем и шевронов. Парадную форму старшина мне не выдал, а направил меня к начальнику штаба. Тот сказал, что поеду я 28-го, а на мой вопрос, смогу ли я сегодня перевестись, ответил утвердительно. Так что, всё было сделано не зря. На шинели пока ещё не хватает пуговиц, а так она уже вполне носима.
Сегодня Роснянский утверждал, что отправка будет в Киев и Винницу. А какой-то пьяный старлей в коптёрке утверждал, что сегодняшние едут в Винницу, а 28-го в Москву. Вот и поди, разберись. Так что, главная задача – перевод в 1-ю роту. Ещё сегодня видел старшего лейтенанта, замполита 1-й роты Свистунова (фамилия изменена). Сказал ему, что готов, они пригласил зайти к нему в канцелярию к шести часам. Чего к нему заходить? Чувствую, что всё зависит от Азербайджанова. Вот и будем на него давить.
Ужинал с первой ротой. Работу мне предлагают, как говорят мужики, прекрасную: электриком в мехцехе. Дай Бог. До ужина я зашёл в магазин и осуществил давнюю свою мечту: выпил бутылку лимонада, закушав его печеньицем.
Наши «учебники» уехали в Винницу. Слышно так, что в этом году всех шлют в Винницу. Винница, Винница... Будет ли называться так одна из глав моего неловкого повествования? Неужели я всё ещё жив? Неужели... о, чёррт! Снова вспомнился бетон.

03.02.81.
Вторник. До Дня Демобилизации осталось 69 недель. Спал в 1 роте. Чистая постель, большое одеяло, тепло. Хорошо. Но спалось неспокойно. Привык, что ли, к пятичасовому сну?
На развод вышел без шапки. Свистунов, узнав мою историю, позаботился и раздобыл мне другую... оказавшуюся всё той же шапкой товарища Дворниченко, которую я вчера носил весь день. Я спросил, надолго ли, на что Свистунов ответил: навечно. Сомневаюсь. Как и всё на Аре, проблема решена наполовину.

Новая работа
С утра пошёл к главному энергетику завода, он написал про меня рапорт, начальник завода его подписал, и я стал электриком мехцеха. У меня будет напарник, гражданский, опытный электрик Володя Арутюнов. Главный энергетик выдал мне первое задание: найти напарника и не отходить от него ни на шаг. Пока он не появился, побродил по цеху, осмотрел оборудование. Конечно, в своей новой работе я ещё профан. Но это не бетонное препятствие. Есть ум, желание, силы – будем действовать. У меня  появилось место постоянной дислокации – мастерская электрика. Её хозяин Володя Арутюнов вечером подошёл вмазанный, разговорчивый и выложил мне кое-что полезное из своих привычек и обихода. Тут подошёл его товарищ, и мы выпили по сто грамм за мою хорошую службу. Так завершился первый день прекрасно начавшейся работы.
На ужине выяснилось, что в 1-й роте тоже бывает обсос на сахар и на рыбу. Сахару я всё-таки набрал, а рыбу так и не попробовал. После ужина я расслабился – выкинул последние 40 копеек в кафе на стакан сока и пирожное.
Нашёлся хозяин шапки, так что в роту я опять явился без шапки. Но вечером я зашел к старшине 1-й роты, грозному Хасану и выпросил у него шапку! Не новая, но на вид, скажу я вам, очень даже сносная. Уж её то никому не дам поносить.
Краткий комментарий 1997 года.
С годами события того времени воспринимаются в новом свете. Уже нет ощущения трагичности и несправедливости происходящего. Напротив, удивляет простота общения моего с командирами. Представьте: пошёл к старшине, заставил его перевести меня в 1 роту; пошёл к начальнику штаба, к замполиту, к командиру роты – везде со мной разговаривают, везде обещают.  Будто я в центре внимания со своими проблемами. Этот странный парадокс я уловил однажды, ещё работая на бетоне: командир 3-й роты Светлов и замполит части майор Фазанов остановились недалеко о меня и говорили явно обо мне. Я не слышал слов, но предполагаю, что тема была такова: человек с высшим образованием машет лопатой – не найти ли ему лучшее применение? То есть, меня явно знали на уровне командования войсковой части, за мной наблюдали и наверняка говорили обо мне, когда я, чувствуя себя всеми покинутым, грузил за грузчиков машины и мыл за армянов ложки.
 04.02.81.
Андрей Блавута, почтальон части, а прежде рабочий мехцеха, пошёл со мной на работу, чтобы получше ознакомить меня с оборудованием, рассказать, что я должен делать сразу, на что обратить внимание. Признаться, голова пошла кругом. Лишь только я переоделся и приготовился начать работу, пришёл главный энергетик и повёл меня на территорию цеха, тоже что-то рассказывая. В цехе бригадир сварщиков (штатский) указал мне на балластные реостаты, которые надо наладить. Я было взялся, но главный энергетик запротестовал – этим я не должен заниматься.
Краткий комментарий 1997 года.
Тогда я безропотно брался за всё, что скажет мне первый попавшийся, так как не имел ориентиров наружных и внутренних. Сейчас у меня на любой случай есть рефлекс правильного поведения и верного тона. Например, бригадир мне показывает балластник и говорит: «Наладь»! Я спокойно осматриваю его и говорю: «Легче выписать новый. Впрочем, доставай медные пластины, отрезай пригоревшие и впаивай новые. Я? Я электрик, а не пайщик! Да, длину пластин я рассчитаю, это без проблем». Примерно такой ответ сразу вызывает уважение.
В общем, я отправился в инструменталку (так я назвал свою комнату электрика) и принялся наводить там порядок. Стёр долгую пыль со столов, расставил всё поприличнее, подмёл, разобрал кое-что в шкафах, очистил для себя местечко. А потом пошёл в цех и наладил реостат.
Ещё одна хорошая новость: Андрей мне будет выдавать свежие газеты для Арутюнова, поскольку он любит их читать. Ничего не имею против. Я тоже люблю их читать.
Так пошла работа. Когда я шёл на полигон ставить крышку на пакетник, меня встретил Арутюнов. Буду называть его Михалычем, хотя на деле он то ли Мидхатович, то ли Маттахович). Михалыч расспросил меня, куда я иду, после чего развернул меня и затащил в инструменталку покурить. Довольно долго мы разговаривали, и он пытался мне втолковать теоретически кое-что из практики, но я не всё понял. Пока он уверяет, что мной доволен, да и по виду его это видно.
После перекура я благополучно поставил крышку на пакетник и, узнав, что уже пять часов, взял мыло, полотенце и отправился в баню. Баня пристроена с торца большой ёмкости под пар, где всегда есть горячая вода. Собственно, это огороженная пологом душевая. С удовольствием и неторопливо искупался. Постирал носовой платок. Вернувшись в инструменталку, написал домой письмо, потом залопал банчонку консервов под чесночёк, оставленный мне заботливым Михалычем, с припрятанным заранее хлебушком. Вышел на крыльцо с целью почистить сапоги и с удивлением отметил, что уже стемнело. Часы в инструменталке показывали семь, но они привирают. Поэтому я торопливо оделся и пошёл в часть.
На ужин было «как назло», после съеденного мной «полдника», вволю рыбы, белого хлеба. Пришлось всё это умять и выпить две кружки чаю под аккомпанемент восьми хрустящих сахарных параллелепипедов.
 После ужина была лекция о книжках, написанных Брежневым. Говорил Свистунов, к моему удивлению, не в склад не в лад. Читал, запинаясь. Выручала пластинка, на которой гладко звучал текст книжек. После лекции Афонин, который выпросил у меня портфель 1 декабря (какой я злопамятный!), вызвал меня на полигон менять вышедший из строя вибратор. Но там уже всё сделали без меня.
Забежав в музыкалку и немного отдохнув, я вдруг ощутил новую радостную потребность: выйти «на улицу». Ведь теперь у меня есть шинель, а это отличная вещь! В ней как в танке – тепло, надменно и на всё плевать.
После отбоя была репетиция. Саня Красноленский получил посылку и пригласил всех на торт. Потом, расслабившись, я распечатал «Мальборо» из своей посылки, и все покурили.

05.02.81.
В середине следующего дня пришло уныние. Дела есть, но всё какие-то невыполнимые. При этом, никто никуда не гонит. Чтобы прошло желание поработать, я взял кипу «Огоньков» и стал разгадывать кроссворды, все подряд. Помогло. Я перебрался поближе к электрокамину и стал читать журнал «Вокруг света», поджаривая между делом кусочки хлеба. Потом написал письмо маме. В это время зашёл Михалыч с другом, кинул пару замечаний и советов, оставил пять сигарет, и вскоре они ушли. Тогда я позвал Альфреда и Саню, ещё пришёл Витя Романов, баритонист, и мы доели последние две банки консервов с хлебом, который принёс Альфред. Ребята на ужин не пошли, а я ещё и поужинал.
Затем было собрание, на котором великолепный оратор майор Фазанов, замполит части, говорил за жизнь. 1 рота заняла в январе 2 место в соцсоревновании, что расценивалось как сенсация, а 3 рота вообще была снята с зачёта, так как не выполнила план, и выход на работу был всего 86%. Я видел эти проценты: трое у костра, трое у вибратора.
Эта книжка называется «В ожидании перемен». Но вот перемены и наступили. Можно начинать новую: «Начало новых проблем». Хорошего и длинного, по-настоящему литературного рассказа заслуживает период моего ожидания с 12 декабря по 31 января. Надо, надо красиво и жёстко  описать одну из вопиющих нелепостей этой фантастической действительности.

06.02.81.
Перед завтраком был утренний осмотр. Проводил его командир отделения, сержант Екатеринин. Сразу же и весьма предвзято он приступил к осмотру меня. Потянул за ворот:
- Когда подшивался?
- Вчера.
- Врёшь (и правда, врал). Бляху когда чистил?
- Никогда (и правда, ни разу не чистил).
- Ты что, блатуешь?
Вот тут то я впервые решил ответить на этот гадкий вопрос, который мне уже не в первый раз задавали на Аре, не требуя, впрочем, ответа. И многие меня поймут: выпускник вуза, инженер, оказался в ситуации, где каждый встречный-поперечный задаёт этот вопрос-придирку.
- Я не блатую, но бляху я никогда не чистил. И не ругайся (ругательства опущены).
- Чем ты недоволен? Ну, ты зайдёшь ко мне в бытовку, ну ты зайдёшь! Ты скажи, чем ты недоволен?
- Я всем доволен, но по-моему ты чем-то недоволен.
Тут Катя меня ударил. Мягко, но сильно, так, что в глазах блеснуло, шапка слетела, и я поймал её руками. Отшатнулся и пробормотал: «Ну разве так можно...» Через мгновение пришёл в себя, но обидчик уже отошёл в сторону, всё приговаривая: «Ну, ты зайдёшь ко мне...» Потом сержант поостыл, и ограничился тем, что поставил меня мыть посуду после завтрака.
Работы было мало, и я то обозначал своё присутствие в мехцехе, то лежал в инструменталке, листая старые журналы. Но рефлекс настороженности не давал мне расслабиться, поэтому лежал я неспокойно, прислушиваясь к шумам за стеной. К концу дня собрались Михалыч с компанией, я смотался в душ, а когда вернулся, пирушка была в разгаре. Михалыч настойчиво предлагал выпить, но я отказался. Уже после ухода гостей он высказал мне обиду за мой отказ. Уходя он оставил жратвы, сигарет и уборки минут на двадцать.
Потом пришёл Олег Скрыков, мой сопризывник, тоже после института, автор песен, член душанбинского КСП, и мы покурили, завершив последний рабочий день этой полной суеты и новизны недели.
А завтра будет стекловка полов. Ара остаётся Арой, и нет уголка, где спрятаться от неё. Но кое-что из реестра желаний сбылось. При данной работе до конца службы становятся реальными 500 рублей на «отдых после боя», то есть заработок, который выдаётся на руки каждому демобилизованному. Достигнута спокойная работа с возможностью соблюдать чистоту, писать письма, читать газеты и в перспективе даже спать. Дневной сон жизненно важен, так как он высвобождает ночь для тысячи замечательных мероприятий.
Пока осталась нереальной идея о карманных деньгах, но потребности мои – по ощущениям – просто беспредельны. Рубль в день – запросто! Пачка сигарет, пирожное с молоком и бытовые мелочи. Но я смогу тратить этот рубль с чистой совестью только если буду иметь три рубля в день. Потому что огромен соблазн приобрести к концу службы в Грузии хорошую вещь, собрать денег на отпуск, отправить посылку домой. Впрочем, это уже бесплодные мечтания.
Так и не пишутся стихи. Какие-то отрывки мелькают в голове: «я солдат, служу в стройбате» или «иногда ругаюсь грязно, часто сам не очень чист». Все записки с Ары плаксивы, и не заслуживают гласности. Это материал для создания связного рассказа. Думаю, впоследствии, уже пройдя армию, я оценю многие события и приключения иначе, но для того, чтобы не потерять главное, надо помнить зло. Не забыть оплатить ни одного счёта. И в самых далёких от реальности законченных произведениях всё-таки дать имена «героев».
1997. Счета оплачены. Все прощены.
07.02.81.
Из-за затянувшейся репетиции спал я с трёх до семи. И снился мне волшебный сон. Ехал я по старинному городу с редко расставленными по зелёному полю домами-башнями. И вспоминал, что когда-то уже был здесь, казалось, вон та светло-коричневая дорога, исчезающая за холмами, ведёт, неутомимо ведёт к далёкому родному дому. Но появилась грузинка в экране телевизора и объявила построение. И защемило сердце. И понял я, что это Ара, что все дома картонные, а трава бумажная. А женщина в телевизоре приговаривала: «Ну, куда же ты собрался? Тебе здесь быть ещё год и четыре месяца!»
Инженер, имевший жену, дочь, кров, родителей, друзей, замшевый пиджак и множество других комфортных вещей – теперь в командировке. Потом он вернётся к своему хозяйству. Найдёт работу по специальности. Восстановит связи и духовные интересы, может быть, когда-то займётся серьёзно литературной деятельностью. Находясь  вдали от дома, теряя текущий момент, он приобретает ценный «гранитный» опыт на всю последующую жизнь, страсть к жизни, выбирает себе генеральную версию смысла жизни.
После лекции подполковника о съезде компартии Грузии, начались политзанятия. Их вёл курсант на четвёртом году, готовый вскорости стать полноправным арянином. Морально для этого он уже созрел. Диктует в тетрадки нелепицу, обычную, впрочем, на Аре, и вообще, в большинстве случаев партийных взаимоотношений.
Тетрадка кончается. Как вести новую? Хочу оторвать её содержимое от времени ожидания Ары и наполнить его описанием с сюжетами, пейзажами, а может быть, и стихами.
Кончается политинформация, завершающая политзанятия. Теперь фильм, где надо поспать, а потом – много хозяйственных личных дел, которые, вероятно, будут корректироваться внешними обстоятельствами. Так оно и вышло.
Сегодня мы, музыканты едем в одну из тбилисских школ с танцевальной программой. Таким образом, личные дела откладываются на завтра.
Взял из тайника 2 рубля на всякий случай. Один рубль уже распечатал – купил «мзиури». Правда, пачку ещё не распечатал. Сейчас я уже в мундире, не своём, но, к счастью, ладном и удобном.

На танцах
В один из прекрасных дней рождественских каникул в большом красивом здании средней школы собрались взрослые люди. Это были выпускники школы прошлых лет. Все они со времени окончания школы изменились и стали совсем разными. Тенями ходили обеспокоенные осанкой грузины, состоящие, казалось, из одного лишь собственного достоинства; энергичные армяне создавали шум, оживление и вмешивались во все дела; русские были одни с льняными чубами, в курсантских мундирах, другие одетые свободно и броско, третьи просто в мешковатых брюках.
Девушки представляли собой пёстрый цветник, не имеющий, пожалуй, особенностей, присущих именно грузинскому городу. Не впервые я здесь увидел красиво, радостно и разнообразно одетых женщин.
Просторные второй и третий этажи школы были пусты. За школой на спортплощадке , вдоль забора не виднелись так привычные в русских селениях выпивающие юноши. Все приходили, останавливались покурить у крыльца и чинно входили в спортзал, где их ожидал единственный номер программы – танцы. Танцевали весело, а кто-то даже красиво. Солдаты играли и курили у дверей. Некоторые потряслись пару танцев. Но они выглядели чужими в своих арских скафандрах и жёстких рамках времени и политеса.
Возвращались в часть как в тюрьму. Это ощущение повторяется каждый раз, когда приходишь из города: хочется упереться в створ ворот, так, чтобы экскаватором не запихнуть на постылую территорию части. Но об этом всё. Прощай, пятый том, да будет что-нибудь хорошее в шестом! Понедельник, 9 февраля 1981 года.
 
Нарисованное
Красное, белое, чёрное, синее, рама.
Мама!
Всё нарисованное красивее,
только оно неживое,
поэтому носит особенный,
непостижимый разум.
Нарисованное!
Программа жизни, законы добра, – 
всё на плоской, белой или цветной, бумаге.
Рубль совершеннее золота и серебра.
От милой мамы
мы бежим к фотографической маме,
а потом тоскуем.
Или кайфуем?..

Шестая записная книжка.

Диалектика Ары.

Итак, начинаю писать без привязки к датам. Что сообщить нового? Закончилась моя физическая травля. Возросли возможности духовного обогащения и культурного общения. Остались проблемы, среди которых:
- контакт со стариками, проблема в соответствии с законами Ары, до их ухода неразрешимая;
- свобода от внеплановых проверок, но это пока вопрос второстепенный;
- проблема денег.
Они заслоняют главную, тяжёлую и трудноразрешимую проблему – разлука с любимой. Сказано в духе бывшего студента. «Проблема разлуки с любимой». Хм. Но стоит ли придираться к словам? Ведь за ними, даже самыми неловкими, скрывается чувство, глубокое, печальное, порой горькое, но всегда требующее борьбы и победы.
Планы. Решения. Перспективы. Мечты. Свершения.

Часы
На столе в инструменталке стоят часы. Они имеют душу, родственную моей. Мы оба торопим время. Часы мои за час ходу убегают на минуту. Я думал: «Ах, если бы жить по такому времени»! Но расчёт разочаровал: за 18 месяцев по этим часам я сэкономлю всего девять суток. И всё-таки, приятно, что у меня есть такой друг.
Может быть, стоит рассказать и о прекрасной стирке, и о походе в театр оперы и балета им. З. Павлиашвили на балет «Жизель», и о прогулке по шанхайским магазинам, и о посещении кинотеатра «Арзни» с просмотром фильма «Любимый раджа»? Позже я уточнил название кинотеатра – «Вардзия». Он находится недалеко от части, по ту же сторону Московского проспекта, в районе улицы 5 декабря. Запомнилось, что в кинотеатре все курили, дым стоял коромыслом.
Рассказать ли о чаёвничанье в инструменталке, о неожиданной находке продуктового магазина в трёх минутах ходьбы от инструменталки, прямо за воротами завода, о собраниях в роте и в части с великолепным Фазановым, продержавшим состав части полчаса на собачьем холоде и согревавшим его ядрёными шутками? О восьми письмах от Нины, письмах от мамы, о прогулке в лавашку с последующим чаепитием с лавашом и повидлом, о чаче с бряцанием на гитаре в 2 часа ночи в компании Чуева и ему подобных, о пьяном лейтенанте в комнате краснопогонников, известной мне ещё со времён карантина, о разном другом?
Все эти события произошли в течение трёх дней. Но в соответствии с новой концепцией ведения дневника я их не описываю последовательно, а то, что описываю, не привязываю к дате, чтобы дневник мой приоткрылся, стал интересным для возможного любопытствующего. Пока мысли не нашли опоры и носятся по вселенной из угла в угол. Но и обилие событий мешало сосредоточиться.

Инструменталка
Предыдущая жизнь приучила меня иметь собственный угол. Я привык держать свои вещи на свои местах, и на Аре, где я поначалу тосковал об утраченном, моя склонность к упорядочиванию и страхованию личных вещей развилась. Едва прибыв сюда, я, как известно, моментально оказался гол как сокол. Между тем, многие утерянные вещи заслуживают сожаления. А главной причиной разорения было отсутствие собственного угла. И с первых же дней ожидания на Аре я направил свои усилия на его поиски.
Определение: «свой угол» это место, где можно уединиться, сосредоточиться, а также, сложить на хранение свои вещи без опасения их утраты.
Первым таким углом послужила музыкалка. Она здорово помогла мне. В ней трудно было уединиться, но можно было сосредоточиться. В ней можно было оставить, к примеру, письма и туалетные принадлежности. Но сохранность была не абсолютной. Так, пропали мои новые рабочие брюки, худела пачка конвертов, то исчезало, то появлялось мыло, например, так лелеемое мной яичное мыло, присланное мне в посылке от жены, коснулось моей головы только однажды.
И вот, объективная необходимость способствовала появлению инструменталки. Для хранения вещей она оказалась идеальной, и она резко увеличила возможность уединения. Однако, полного расслабления нет, потому что в ней я во время работы и постоянно готов к нарушению уединения. И ещё – здесь очень холодно. Камин помогает мало, а возле него сидеть опасно, риск простуды возрастает.
Инструменталка не исключает музыкалки. Но в целом её преимущества очевидны:
Во-первых, я теперь не зашуганный третьеротник, скрывающийся от измывательств;
Во-вторых, в музыкалке нет моих личных вещей, они вместе с личными делами переселились в инструменталку;
В-третьих, одиночество дороже. Так необходимый поначалу узкий круг сочувствующих людей не выдержал конкуренции с великолепным одиночеством.
Чем же занимаюсь я в благословенной инструменталке? Убираюсь и поддерживаю порядок, это легко. Пишу письма, заполняю дневник, слушаю радио, читаю свежие газеты, старые журналы, принимаю гостей из узкого круга друзей. Здесь два моих шкафчика в ряду из пяти штук. В них вещи, посуда, продукты. Комната просторная, с высоким потолком. В ней столы, шкафы, топчан, тумбочка, небольшой чулан с мотками проволоки, лампа на 1000 Ватт, плакаты и афиши, прикрывающие бреши в стенах, из которых дует.
Под топчаном строй бутылок. Это работа Михалыча. Он здесь появляется только по делу, да иногда для для выпивки с друзьями. Вечером регулярно заходит Олег Скрыков. Бывают Чернышев, Федотов, Юра Матвеев, другие солдаты. Такова инструменталка.

Новости
Савельев предложил мне работу на КПП. Будь это на две недели раньше, я согласился бы. Теперь – нет. Чего скакать? Я работаю по специальности и за деньги, хотя работа моя и суетливее, и хлопотнее.
Музыканты поехали духовым оркестром в Дом Офицеров. Говорят, что там и обедать будут. Я мог с ними поехать, но не сориентировался. Жаль. Хотя дела есть и в части: получение парадки, подшивание погон и прочих знаков, а ещё – стирка.
Вечер. Вместо обмундирования и стирки мы с Савельевым сдали бутылки из инструменталки и пили чай с сахаром и печеньем. Вот такие новости.

Чай
Чаепитие в инструменталке – это настоящее блаженство, после которого наступает опустошение, как и полагается.
Первый раз мы пили чай с Олегом совсем недолго, всего минут десять. Но чай был славным, по полтора стакана и по куску сахара на пивца. Второе чаепитие было богаче. К нам присоединился Сергей Пернер, приехавший из Каспи, друг моего предшественника на должности электрика Шуры Веншеля. Мы скинулись и купили банку повидла. Олег принёс лаваш. Это был пир! В третий раз у нас был хлеб, соль, луковица, а к чаю – печенье и вторая банка повидла. После чая мы ужинали организованно, в столовой, откуда я выходил с туго набитым животом и грустными мыслями о воздержании.
Четвёртый особый раз был давеча. Мы с Савельевым задумали выпить вина. Под это дело собрали все бутылки из инструменталки. В ближайшем магазине приняли только бутылки из-под лимонада. Мы двинули через ж/д пути на Шанхай, где нашли магазинчик, который вообще-то принимал все бутылки, но в данный момент продавщица была занята своими делами, и нам пришлось разворачивать оглобли. К слову, такой произвол характерен для здешних мест.
Выпить вина не удалось, и мы ограничились чаем, к которому прикупили на деньги, вырученные за лимонадные бутылки, коробку сахара и две пачки печенья. В одном я крепко удивился самому себе: на полтора стакана чаю я затратил восемь кусков сахару и ещё пять слопал вприкуску. И хоть бы что!
Резюме: чаепития на Аре, как бы они ни были обильны и прекрасны, не сравнить с домашними, когда ты на свободе, среди родных людей. Они увечны, как всё приятное здесь.

Любовь
Человек, попавший на Ару, остаётся человеком благодаря любви. Без неё он вешается или превращается в арянина. Есть, конечно, и тут свои курорты, доходные места и чуланчики. Но, впрочем, песня не о них.

Идиотства
Этот абзац будет поболее предыдущего. Поводом к моему сетованию послужили политзанятия, проводимые курсантом Клименко. Он аккуратно одет и причёсан, лоялен, не задумчив, сиюминутен, услужлив и хваток. Он почти выпускник политического военного училища. Он выводит на доске: «На встречу XXVI съезду», я пытаюсь его поправить, но он на опережение даёт мне выучить к утреннику стишок, который приводить здесь стыдно, но хотя бы четыре строки надо:

Посмотри на карту Отчизны, солдат!
Слышишь могучую песню труда?
Пароходы плывут, теплоходы бегут,
И в турбинах поёт вода.
И так далее.

Русский язык на Аре коверкается почём зря, типа «Не заграмаждай проход». Мне понравилась надпись, нацарапанная на стене клуба: «Пагип за атнаму бабу». Я перевожу её так: «Погиб из-за одной бабы». При этом мне представляется какой-то любвеобильный азиат.
На Аре исчезают такие понятия как возраст, образование или же судимость. Здесь начинают с нуля. Решают сила и изворотливость, при которых вышеперечисленные понятия второго плана могут стать козырями, а могут быть тяжким грузом. Это можно назвать главным идиотством Ары, хотя оно есть и на Земле. Но там это можно не замечать.

Ремарка 2000 года:
Тайный снобизм нашего героя несовместим с такими качествами как целеустремлённость, например. Позже я много извёл бумаги на разглагольствования о прелестях русского языка, пока не закрыл тему, выведя три исчерпывающих закона мирного сосуществования человека и языка:
1. Понятно значит правильно.
2. Непонятно значит умно.
3. Атминяю всяки правил.
Конец ремарки.

И еще одно идиотство. О том, как солдаты смотрят телевизор. На грузинском телевидении есть передача «Эта эстрада». В ней эрудированный ведущий сначала что-то бойко объясняет на своём певучем языке, а потом на экране появляются Битлы, Пресли, Свит, Смоки и так далее. Такое у нас не увидишь. И вот, после отбоя я поднимаюсь с койки и придвигаюсь к экрану: там извиваются три девицы и негр, в сумме группа «Элми стар». «Дедушки», конечно, провожают меня обратно в постель, но я не унимаюсь и, отойдя, вновь возвращаюсь, чувствуя, что их недовольство всё ленивее. Но тут, о горе мне, они переключаются на другой канал, где идёт «офигительный фильм». Для меня это идиотство в чистом виде. И ещё много разных вещей, о которых удобнее читать не подряд, а в процессе. Например, обсос, в первой роте не менее буйный, нежели в третьей.

Мечты
Мечты у землян все вокруг возвращения на Землю. Сны земные и прерывать их невероятно жалко. Мечты возникают всё время, когда их не подавляешь. От них бывает так больно! Читаешь газету, журнал, книжку, смотришь телек, кино, играешь в шахматы... Стоит увлечься, и чувствуешь себя как дома, вернее, совсем себя не чувствуешь. Бывает, упадёт мечтательный взгляд на солдатскую шапку, вздрогнешь, сожмёшься внутренне, и боишься уже возвращаться в то блаженное забытьё. Все мысли, действия, всё ожидание (недаром оно ожидание) обусловлено памятью о доме и верой в возвращение.
Немножко сломал меня бетон. Он оставил мне жадность к еде, неумеренность в курении, убедил меня в существовании очень плохих вещей. Мечты тогда были болезненными, а сон настороженным и жадным – не хватало его. Теперь я хочу лучше питаться и меньше курить. Даже совсем не курить, ведь это можно. Куришь здесь от боязни пустоты. И куски хлеба в кармане таскаешь из-за этого. И кидаешься на всякую конфетку. Рыбу на пол уронишь – поднимешь и сожрёшь, чай из чужой кружки допиваешь, сахар в чьей-то тумбочке столетний грызёшь, бычки собираешь – всё от животного страха остаться ни с чем. Вот выяснить причины этого синдрома, задушить их, и тогда во время вечернего скитания по территории части будешь думать не о том, что бы где бы съесть или покурить, а о чём-то более дельном.
Можно было бы систематизировать свои расходы, чтобы, если уж тратиться, то без колебаний, делая это не как уступку несовершенству натуры, а естественно, сообразуясь с моралью и необходимостью.
А пока так: увидишь на столе сахар, или кто-то пачку сигарет из кармана вытащил, и тут же подумаешь: «Вот сейчас не стрельну, когда ещё случай будет». До своих сигарет снова очень далеко. Ближайшая посылка от родителей ожидается в конце марта, ближайшая получка, 3 руб. 80 коп. – в конце февраля, но и её, попробуй сообрази, на что потратить! Таковы мечты местного характера. Каковы же мечты глобальные? Жить дружно в семье, в разлуке не забывать, а в совместной жизни не надоедать друг другу. Написать хорошую книгу. Написать много красивых стихотворений. Съездить к маме. И ещё много-много другого. Например, разобраться в диалектике самому и объяснить её людям. Они пока слепо подчиняются её законам. Но это тема отдельного разговора.

Как  обокрали музыкалку
Музыкалка – это помещение из двух комнат, расположенных одна за другой, первая с дверью и окном, вторая – в глубине, глухая. Дверь ведет непосредственно на сцену клуба, окно выходит к забору, за которым танковая часть. Между окном и забором дорога для проезда машин к гаражу. Ходят там нечасто, только по утрам мы там пробегаем, описывая круги во время физзарядки. На окне решётка, в одном месте сквозь неё может пролезть человек. Стёкла рифлёные, или как они правильно называются – свет пропускают, а изображение нет? Рама вверху закрывается на шпингалет.
В субботу и воскресенье на фильм с гражданки прибегают местные пацаны, балуются, курят за сценой, иногда заходят в музыкалку, причём, мы не всегда их прогоняем. Во время фильма музыкалка закрыта, и в ней либо пусто, либо сидят те, кто не хочет смотреть кино, часто это я, занятый своим дневником.
Первый тревожный сигнал был в тот вечер, когда мы играли на танцах в школе. Через окно, которое мы забыли закрыть, в музыкалку залезли пацаны и нагадили – сделали кучку посреди комнаты. Но ничего не взяли.
Через неделю вторжение повторилось. Едва начался фильм «Голубые молнии», я забежал в музыкалку, надел свою шинель, потихоньку выскользнул из кинозала и ушел в свою инструменталку. До отбоя я писал письма, а к проверке пришёл в часть. Предварительно забежал в музыкалку, где днём оставил только что полученную «парадку» (костюм для выхода). Ребята стояли кружком, курили. На меня упали отсутствующие взгляды. Я почуял неладное и заглянул в дальнюю комнату. Парадка висела на месте. Обратно успокоившись, я стал снимать шинель и слушать разговор. Посмотрел на окно: оно было распахнуто, стекло у шпингалета было аккуратно отколото. И тут я всё понял. Вдоль стены пусто висели хомутики для гитар. Обокрали. Взяли три гитары, два кларнета, трубу, усилок для баса, тарелки, педаль, квакушку, саксофон, итого, как подсчитали, примерно на 1200 рублей.
Техника ограбления понятна. Дверь была заперта, музыканты наслаждались фильмом, очевидно, один из фулиганов сторожил дверь со стороны сцены, другие орудовали с улицы. Откололи стекло, открыли шпингалет, распахнули окно, самый ловкий залез внутрь через дыру решетки, уверенно сориентировался, вытащил то, что уже присмотрел ранее, и даже усилитель «Трембита» – самое ценное, что есть в музыкалке – попытался в окно просунуть, но он не пролез, так и остался стоять у окна. Из окна снаружи кто-то товар принимали тут же передавал его через забор, ибо другого пути не было. Выходить на плац было равносильно провалу всей затеи, на завод мимо туалета идти было тоже глупо. Глупостей в этот вечер смельчаки не делали. Хорошо, что шинели и мою парадку они обошли вниманием.
Фазанов во всеуслышание заявил, что убеждён в участии кого-то из (чёрт побери, предложение не связывается, попробуем ещё раз). Фазанов во всеуслышание выразил уверенность в том, что кто-то из музыкантов причастен к краже. Конечно, я обиделся (внутренне), но не могу утверждать, что он абсолютно неправ. У нас есть дельцы те ещё, в частности, товарищ, о котором я много и по-разному говорил прежде. В одном я уверен бетонно: у меня нет ни малейшего алиби. С началом фильма я вышел из клуба и появился спустя полчаса после его окончания, к вечерней поверке. Никто меня не видел, никто не знал, что я нахожусь в инструменталке. Напугал?

Ожидание
Оно продолжается. Оно выровнялось и стало примерно однообразным. Основные заполнители времени: работа ~ 6-7 часов в сутки, сон ~ 7-8 часов, церемонии чревоугодия ~ 1-2 часа. Политзанятия, информации, лекции, конференции, собрания и т п., ~ 8 часов в неделю. Зарядка, уборка, построения, разводы, проверки ~ 1,5 часа в будние дни, 2-3 в выходные. Свободное время – 2-4 часа в будни, 3-5 в выходные. Заполнители свободного времени: умывание, чистка, подшивка ~ 1 час, письма и записи ~ 1 час. Правда, с учетом писем в рабочее время и записей во время политзанятий или собраний, набирается примерно 2-3 часа. Остальное время – разговоры, брожение по части, репетиции, перекуры и т. д.
На Земле я когда-то узнал от одного из своих товарищей способ деления времени на потерянное и приобретённое. Время, принесшее досаду – потерянное, а принесшее радость и удовлетворение – приобретённое. А на Аре такого разделения нет. Здесь всё время – приобретённое. И ещё парадокс: относительно Земли всё это время потерянное. Я почти справился со своим эмоциональным состоянием, особенно старательно я забываю о переживаниях, гневе, обидах. Ведь время идёт. Может быть, время, затраченное на записи, когда-то окажется приобретённым. Во всяком случае, пока именно его мне и не хватает. Справедливо и то, что кроме времени мне ещё не всегда хватает настроя.
Есть одна вещь, которая поддерживает меня в моём ожидании. Здесь я много слышу и часто вижу существование человека совсем не похожее на человеческое. Особенно слышу. Вот, сейчас, зам. прокурора ведёт свою лекцию. Рассказывает о тех, кто к нему попал. О том, что они делали над другими и что потом делали над ними. После такого хочется зубами вцепиться в свою благословенную первую роту, первый взвод и забыть к чёрту всяческие авантюры. С Арой шутки плохи. С другой стороны, согласно диалектике, удачные шутки здесь окупаются сторицей.  Вот только удачной становится шутка не всегда остроумная, не всегда меткая, тонкая и смешная.
Приятно осуществление локальных хозяйственных задач. Сегодня получил полностью обмундирование: парадный костюм, ботинки, галстук, рубашку, носки. Всё новое. Умудрился сбегать в отличный душ 4-й роты, погладить мундир, одеться во всё парадное и нижнее своё чистое надеть, побриться и ещё несколько минут полежать и сосредоточиться. Это было необходимо, ведь до этого часа четыре мы махали лопатами и кувалдами, прибирая дальние углы территории части. Потом был поздний обед, полный торопливости, как повелось, к сожалению, в первой роте. Набив животы, ещё с полчаса помахали кувалдой (дробили каменюку) – всё это утомило. А когда расслабленно полежал, послушал музыку, бодрость вернулась.
Праздник. Как странен он на Аре! Или он был странен на Земле? Здесь праздник связан с бесчисленными предварительными вылизываниями всего видимого. Потом, непосредственно во время праздника, изобилуют речи, строевые марши, построения и проверки. И всё-равно – вот удивительно – не покидает приподнятое настроение. А на Земле праздник начинался суетой и раздумьем, как его провести, а кончался выпивкой.
Конечно, праздники бывают разные. Вот поразительный факт. 1981 год я встретил хорошо и вынес кучу приятных воспоминаний. Но очень редко, да и не в связи с праздником, я вспоминаю своё состояние 31 декабря 1980 года, в 10 вечера, когда я стиснув зубы и шмыгая носом, чтобы от досады не зареветь, одеколонил покусанные вшами ноги, пояс, шею.
О вшах. После того, как я прогрел паром бельё, они пропали. Потом я бельё не менял, дожидался бандероли от Нины. Затем, в связи с переходом в первую роту, я получил ещё бельё, но не надевал его. Далее, будучи уже в 1-й роте, сменил грязное пропаренное бельё на чистое, но и его пока не надевал, носил домашнее. Но домашнее для здешней зимы легковато, учитывая, что построения обычно устраивают без шинелей. Исходя из этого, я составил себе пару тёплого белья, натянул его поверх домашнего и до сих пор не знал неудобств. Когда же вслед за парадкой выдали новое, белоснежное и приятное бельё, я смело его надел. Своё простирну и буду ждать тепла. Благо, весны ждать недолго.
С ожиданием приходит опыт. Самый ценный опыт связан с употреблением денег. Ценный, потому что стоит денег, потому же он и горький. Об одном из экспериментов – следующий рассказ. А главу «Ожидание» на этом закругляю.

Пятерик
Он пришёл в посылке, и я его крепко заначил. Точнее, я заначил сначала 7 рублей, рассчитывая ехать в Винницу. Но не поехал, поэтому два рубля, чуть поломавшись, растаяли, а пятерик всё лежал. Вокруг него сжималось кольцо моих вожделений. Всё то время, когда он покоился в инструменталке, в шкафу, в пакете, в шерстяном носке, я чувствовал это. То я твёрдо собирался доберечь его до учебки, предполагаемой в конце февраля, то бродил по магазинам, выглядывая достойные посылки продукты, то уже соглашался почти, что он понадобится мне в увольнении, а он всё лежал. Между тем, я всё сильнее желал сладкого, всё острее переживал столовский спринт, обсос и однообразие пищи, но всё же не мог решиться распечатать драгоценность.
И вот кризис наступил. Я пошёл к Савельеву, самому достойному кандидату на приятный сюрприз, и сообщил ему, что способен его угостить. Трудно описывать психологический аспект этой драмы, и наверно читать это будет тоже нелегко. Крепитесь.
Сначала я сообщил Владимиру, что могу достать рубль, а может быть и два. Он тут же начал строить план применения денег. Ему хотелось колбасы, супа (картошку можно достать в столовой, а суп пакетный – купить). Также, он жаждал какао с сахарком под музыку и сигарету. Я же мечтал о сладостях – печенье, конфетах и прочем. Планы наши расходились, а во мне происходила борьба, стоит или не стоит тратить деньги на такую чепуху. Но отступать было поздно.
Я пошёл на завод, вытряхнул чулок, пришёл в магазин и растерялся. Была и колбаса, и хлеб, но главное – была куча дразнящих сладостей.  Я бессмысленно бродил вдоль витрины и не знал, что делать. Купить было надо что-то обязательно, чтобы не показывать Савельичу весь пятерик. А ещё было противно и злило меня, прямо из колеи выбивало то, что все тбилисские продавцы сдачи не дают, а цену округляют в большую сторону. Так, повидло за 67 копеек мне давали за 70, печенье за 18 – по двадцать. Ну, один-два раза я это пережил, но систематически?..
Одним словом, потоптавшись минут пятнадцать, я махнул рукой, пошёл на КПП, сунул Савельичу пятерик и послал его тратить два рубля. Он вернулся минуты через три с хорошей палкой украинской колбасы, двумя трубочками с кремом и колечками, посыпанными сахаром. Трубочки он купил лично для меня, учитывая моё болезненное стремление, и я их в две секунды поглотил. Колбаса была вкусна, но не «вписывалась», поэтому я её много не осилил, а Савельич умял за милую душу. Чуть посидев и перекурив, мы оба решили, что этого мало. Савельич снова отправился в магазин. Принёс сладостей и пачку «мзиури». В кошелёк мой спрятались уже только два рубля.
Финалом дообеденной сцены был сформулированный план о вечернем какао. Перед ужином, в 5 часов мы зашли в магазин, где какао не было. Я набрал: пачку чаю, пачку сахару, пачку «мзиури», две пачки печенья, всего на 1р. 56 коп., как было тщательно подсчитано. Продавщица удивилась, не поверила, пересчитала, а потом заявила, что сдачи у неё нет. Ещё чуть поколебавшись, я взял обратно деньги и вышел. Савельич завёл меня в соседний хлебный и предложил купить пачку печенья. Я был уже крепко утомлён, сунул ему рупь, а сам вернулся в продуктовый, взял пачку чая и пачку сахара, что обошлось мне в 90 копеек, и десять копеек сдачи я все-таки вытребовал! Савельич купил за 85 копеек пачку печенья. Таким образом, у меня осталось 25 копеек, как раз на зубную пасту.
Ну, а потом мы пошли в инструменталку и попили чаю. Вот и всё, только после ужина я в туалет бегом бежал.

Праздник
В день праздника 23 февраля, мы поднялись за полтора часа до общего подъёма, взяли свои духовые инструменты и пошли в знакомую уже школу играть на торжественной линейке. Вполне сносно отыграли и, чуть опоздав, прибежали на завтрак, где нас ожидали праздничные куски пирожного, масло и того, кто поудачливей – яйца.
А потом сидели в музыкалке и время от времени подходили к пианино, подгоняемые Чернышевым, который требовал от нас разложения на голоса в новых песнях. Требование было справедливое, но настроение царило легкомысленное. А после развода мы вообще покинули часть и отправились на мебельный комбинат, где есть аппаратура. На обед сегодня не идём, а столовая здесь прямо в здании, хорошая столовая, но я теперь в состоянии облегчения после вчерашних пиршеств с Савельевым. Так что, пообедаем папиросами «Курортными», которые  я вчера приобрёл на оставшиеся 25 копеек. Зубную пасту я надыбал в роте, её раздавали.
Да, очень трудно совладать с собой. Особенно на Аре. В первую очередь из-за еды. Уж больно она здесь непросто добывается. Первое на обед есть всегда, но есть его можно далеко не всегда. Второе достаётся почти всегда, но не достаётся обычно самое съедобное второе, кроме того, на нашем столе оно появляется редко, и приходится вскакивать с лавки и бежать вдоль столов, улучшая момент для овладения черпаком и наполнения миски. То же и с чаем. Но для чая, кроме чая, надо ещё найти кружку, что тоже непросто, если сразу не схватил, как только вошли.
Вот удачнейший вариант: ты угадал и встал в ту колонну, которая заходит в столовую первой, забежал и прежде всего схватил два-три куска сахара, отломил кусок белого хлеба, схватил кружку и наполнил её чаем. В процессе этого ты ещё умудрился цапнуть кусок рыбы и, держа всё это в руках, схватить миску, которая лежала на твоём столе. Затем ты удачно наполняешь эту миску кашей. Если это завтрак, и тебе достался ещё и кусочек масла, можно считать, что трапеза была такой, какой ей и положено быть.
А вот неудачный вариант: ты забежал в столовую одним из последних, белого хлеба и сахара уже нет, схватил кусок серого хлеба, поискал чашку, нашёл чью-то, кто уже поел, побежал по столам, нагрёб остатки второго из двух-трёх бачков, без подлива, его обычно выгребают в первую очередь. Съел это, подождал, пока у кого-нибудь освободится кружка, попобирался по столам, где все чайники давно пусты, сунулся в окошко столовой, где либо добыл чаю в ведре, которое выставляют повара на всеобщее растерзание, либо, проникнув в кухню, налил себе чаю из котла, что бывает редко и чревато обструкцией, либо остался ни с чем.
А если ни разу не вставать из-за стола во время еды, можно вообще остаться без жратвы. Такие дела.
Кому надо написать письма: в порядке вещей маме и жене; не забыть ответить Зибру (Лабазику я уже ответил), Ионычу, Креминсону, В. Пономарёву; не забыть поздравить бабушку с 75-летием, написать дяде Васе, тёте Марусе. И сделать это надо быстро, сегодня-завтра.

Информационное сообщение
Сегодня, 24 февраля, я еду в Винницу на курсы, учиться на крановщика башенного крана. Перечёркнута мечта о пятистах рублях на дембель, закончен инструменталочный кайф. Впереди – невиданная прежде настоящая строевая служба, новые края, пейзажи, новые аряне. Но и крепкая ниточка, соединяющая меня с Землёй: родственники, родители жены, мама Тамара Дмитриевна и папа Виктор Фёдорович, которые переехали в Украину из Оренбурга, оставив нам в Оренбурге благоустроенную квартиру в центре города. Это близкие люди, можно сказать, островок надежд и встреч.
Впереди также перспективы и сложные задачи. Главная – остаться в Виннице. Я слышал, что некоторых иногда там оставляют. А уж деятельность развернуть я постараюсь. Анкета у меня просто шикарная, голова на плечах, опыт общения с арянами есть, в мелочах горький, в целом позитивный. Надеюсь, работа электромонтёром в течение ближайшего года – вариант, уступающий винницкому.
Итак, вперёд! Ожидание продолжается!

Размышления перед дорогой
Весь день свободен, отдыхаю и думаю, думаю. Всё связано с дорогой – картины Киргизии, картины Оренбурга. Кажется, сядешь в вагон, потрясёшься, проживёшь его недолгую жизнь и сойдёшь на знакомый и милый до боли перрон родины. Но я еду не домой. Я еду в неизвестное, о котором известно только то, что оно находится на Аре. Да, это география, но только скудная, как скудно всё прекрасное на этой планете.
Вчера мы договорились с Калининым, актёром народного театра Дома Офицеров, что меня опробуют на предмет артистической деятельности. Приглашал он меня настойчиво, хотя я ему не верил. Но вот сейчас я его вижу на сцене, идёт спектакль, признаюсь, плохой, но мне забавно думать, что в один день приоткрылась дверь в театр и тут же плотно притворилась. Не будь путешествия, я попробовал бы себя непременно на поприще Крестьянкина и Смоктуновского, но сейчас сожаления не испытываю, так как серьёзно к этому делу не отношусь.
Пока всё хорошо, всё хорошо, всё хорошо. Только момент сейчас такой, что может оказаться всё плохо, плохо, плохо. А может оказаться хорошо, хорошо, хорошо. Ничего не потеряно, перспективы обширны, правда, не те, что я лелеял по пути на Ару. Но ведь я не знал, куда еду, хотя думал, что знал.
Ах, эти полтора года! Не прошло и трёх месяцев, как случился зигзаг. Будет следующий или нет, но на 4,5 месяца я определён. И если я вернусь сюда, за плечами у меня будет уже 7,5 месяцев. И останется 10,5. Пока что эти цифры для меня завидны, но и их надо будет как-то пережидать. Как?
И вот я на вокзале. Никогда больше я не увижу бодрого нецеремонного Савельева, честного и совестливого почтальона Андрея Блавуту, щепетильного и прапористого младшего сержанта Екатеринина, далёкого и ненужного уже Варваштяна, Чернышева, так и не понятого мной как плохого человека, но понятого мной как человека, поглощённого облегчением собственной жизни сию минуту. Все эти ребята – дембеля, когда я вернусь, они уже будут дома. А в глазах снова Беловодское, улица Первомайская, Комсомольская, Ломоносова, ой-ой-ой... Еду то я не домой, не домой я еду, не домой! Жестоко это – с Ары на Ару по Земле.
И ни с кем я не попрощался. С Владимиром Алексеевичем Савельевым хотел выкурить прощальную сигарету, но он снова начал спрашивать, нет ли у меня денег, стало тоскливо, но послать его подальше я не сообразил, начал глупо и неловко выражать обиду, воздействовать на чувства, которые переполняли меня, но так и не откликнулись в нём. Прощание было без рукопожатия, внешне как будто до завтра, а по существу – циничным со стороны Савельева и зло равнодушным с моей стороны.
Олегу Скрыкову я подарил в качестве сувенира два пригласительных билета, полученных сегодня в письме от Владимира Горячка. Один на вечер памяти В. Высоцкого, другой – на фестиваль дворовой песни. С Олегом мы расстались просто, по-человечески, попрощаться забыли совсем, но  письмо я ему пожалуй напишу, когда время будет.
Одним словом, если я и не увижу больше своей первой солдатской части, бог с ней. Здорово она меня потрепала, а вернула только ценный опыт, да и то, ценный для Ары, но ненужный на Земле. Прощай, часть, и видеть тебя я больше не хочу.

В дороге
Солдат нигде не пропадёт. Не пропали и мы. Содержались, в основном, на подножном корму. А со стороны прапорщика Кевича (фамилия изменена), соповождавшего нас, выпало нам консервов по 2,5 банки на человека и 5 булок хлеба за день. Кроме этого, по 1,5 – 2 бутылки лимонада каждому. Подножный корм был разнообразнее. С двумя солдатиками, едущими в отпуск, мы раздавили на троих коньячок, закусив лавашом. Потом я, проявив настойчивость, раскрутил Кевича на три бутылки молока. Одну отдал ребятам, другую новым знакомым отпускникам, а последнюю выпил сам. Ещё разные штатские попутчики угощали нас пивом, орехами, колбасой, яйцами и в таком духе.
В Ростове полтора часа сидели в зале ожидания, а я крутился вокруг киоска, где продавались открытки с 8 Марта. Набравшись бессовестности, попросил у прохожего парнишки 10 копеек, получил 20, купил 2 открытки, а потом сходил в столовую и съел котлету. У Кевича денег не осталось, так что на перегоне Ростов-Фастов-Винница кушать будем один раз.
Прекрасно понимаю дефектность этого описания ожидания. Всё о еде, о деньгах, об обидах и расстройствах. Ничего о пейзажах за окном, о людях, о то и дело случающихся сюжетах и анекдотах. Предполагаю критику читателя, но стиль менять не могу, он идёт не от сознания, а из больших глубин.
То и дело спотыкаешься о мысль, что эта ковровая дорожка ведёт в клетку. Но другой дороги нет. Приятно, что к винницкой клетке будут подходить жалеющие люди и просовывать сквозь прутья конфетку. Сомневаюсь, что им это будет так же приятно. Но ладно. Познай меня в беде, и я познаю, кто ты.

Милая малость
За окном снег. Этой зимой я вижу его впервые. Дома я видел его только осенью. Надо же – одной зимы в Тбилиси не прожил! Впрочем, можно считать, что прожил. А весну встречу в Виннице.  А если встречу в Виннице и осень, буду считать это большим достижением в своей жизни.

Размышления
В той, тбилисской воинской части, на главной аллее, соединяющей плац и штаб висит плакат. На этом плакате выведено изречение Ленина с ошибками. В нём есть слова «не устанно» и «неприрывно». Впрочем, это – к главе «Идиотства».
Подведу ли я 1 марта итоги февраля? Да, февраль – месяц свершений. Но март расставит многие акценты. Оправданы ли были эти свершения? Апрель, я думаю, должен решить технологию подготовки к майским волшебным встречам и событиям (имею ввиду возможный приезд Нины с Викой). Таковы планы на весну. А ближе к лету придумаем что-нибудь ещё. Трудным, очень трудным будет март. При этом он будет страшно ответственным, практически решающим. Нужно будет как-то остаться в Виннице для прохождения дальнейшей службы. Простая ошибка может всё поломать. Но рисковать нужно. Ведь худший вариант, в конце концов, не будет хуже уже пережитого. Счастливого тебе пути, март! Тебя я не тороплю, напрасно, может быть, но великодушно. А настроение у меня такое от сытости, от стука колёс, от доброго уютного плацкарта с милыми бабушками-картёжницами. И очень надеюсь, что март 1981-го года не будет хуже января, пусть этот год и назван мной «дурацким».
Вот город Фастов. Мы не доехали до Киева чуть-чуть, так как Кевич стремится нас побыстрее сбагрить. Из Фастова есть электрички на Винницу. Скоро сядем и поедем. Днём будем. Свободное время вряд ли мне обломится. Не забегу я в общежитие, где живут родители, не отдам письма и дневники доброй вахтёрше под надёжное земное крылышко. А в голове картина беловодского сада у дедушки с бабушкой и зелёная-зелёная трава. Моё подсознание всё ждёт реального, всё верит в возвращение и не верит времени. Да и как оно может предвидеть новую главу моего ожидания, если глава эта насквозь фантастическая, предсказуемая весьма приблизительно, лишь благодаря моим скудным познаниям об Аре, её законах и взаимосвязи между законами.

Позднейшее примечание (1 декабря 2023 года)
Кое-что я уже подзабыл с тех пор. Читаю и вижу, что прогнозы мои в целом вполне реалистичные и планы дельные. Но вот что меня тревожит. Я вообще ни разу не упоминаю о своём коллективе, а нас ведь ехало 9 человек, правда, не все из нашей части, но все из КзакВО, Краснознамённого Закавказского военного округа, точнее из сети его строительных отрядов. Да, я понимаю, что ребята были все младше меня года на три-четыре. Я ведь призывался после института, а со мной были рядом 18-летние пацаны. Что могло быть между нами общего? Позже выяснилось, что это была моя стратегическая ошибка, которая сильно подпортила мне карму. То есть, на деле я ехал с людьми, наблюдавшими за мной, наверняка обсуждавшими меня. И то, что я не обращал на них должного внимания, не думал о том, как выгляжу в их глазах, сыграло свою роль в дальнейшем, впрочем, не будем забегать вперёд.

Итак, товарищи, Винница!
На город уже одним глазком взглянул по дороге с вокзала. Хочу здесь служить! Учебку я переживу. Пока и описывать нечего. Привели, записали, переодели, вещи забрали, оставили умывальные, я также оставил домашнее бельё, не очень чистое, бритву, конверты и тетрадки, позаимствованные у далёкого теперь Веншеля. Письма и дневники я передал в поезде студенту-заочнику, который как раз ехал в ВПИ. Думаю, что в студентах я разбираюсь лучше, чем в солдатах, поэтому верю, что история с «симпатичным парнишкой» не повторится. А если повторится, тогда можно смело вешаться. Дневники и письма – это вам не часы.
Ара здесь бушует в своём первозданном, гольном виде, без примесей партизанщины. Система репрессий здесь ортодоксальна, начисто отсутствуют категории «ар» и «стариков». Страсти кипят в отношениях между курсантами и сержантами. Курсанты – это теперь мы. Страсти внутренние, так как связь подчинённости очень крепка. Всё это ожидаемо и не имеет для меня большого значения. А по главному вопросу – как здесь остаться – ничего хорошего. Мельком обратился с этим вопросом к старшине, он ответил, что здесь никого не оставляют. Здесь постоянно служат только сержанты и шофера. Лелею надежду, что есть и какие-нибудь лаборанты. Как и с кем связаться, представляю смутно. Можно будет расспросить по этому поводу сержанта, если он окажется человеком. Необходимо будет выйти и на шишку побольше, пока не знаю, на кого. Последний, пассивный вариант – ждать помощи от тестя Виктора Фёдоровича. Буде, встретимся, изложу ему свои планы, а там уж он как сможет, поможет.
На окне изморозь, лишь кое-где просматривается плац. Города не видно. Сегодня уже залазили на башенный кран для проверки вестибулярного аппарата или нервишек. Обзор хороший, но пока не до любования, хотя два-три жадных взгляда на панораму города я бросил.
О быте – по ходу дела. Погода здесь ничего – морозец, солнце, снег лежит в местах, где ему положено. Гуляй да радуйся. Как мой студент-заочник. Он мне сказал: «Я здесь целых 15 дней буду, неужели не вырвешься?» Наивный. Мы ведь на разных планетах.

 Первые ощущения
Ловлю себя на старом знакомом ощущении: смена настроений происходит внезапно и с большой амплитудой, впрочем, не с такой большой, как в первые недели службы. Я усвоил простые вещи: сон 8 часов есть, еда в рамках солдатского рациона есть, чистота и гигиена есть, значит существовать можно. Обсос на еду здесь, вероятно есть, но очевидно, что он невелик. Это пока лишь предположение. А еда здесь лучше, чем в Тбилиси.
Говорят, что бывает обсос на сон за нерадивость или неудачу в манёвре «отбой – 45 секунд». Думаю, это переносимо, а насколько, покажет время. Время – это предмет главного обсоса, и это сурово, но по большому счёту, времени в армии не жалко, пусть оно бежит себе, мотает денёчки.

Соприкосновение с реальностью
А здесь  прохладно! В классе не топлено, на улицу выходить не хочется. Но выходим. Вот уже две перемены выходим и бегом в магазин. В магазин завезли продукты и занесло народу – не протолкнуться. Продуктов богато: конфеты, шоколад, колбаса, молоко, масло, кофе сгущёный и другие недостижимости.
Я почти добился соприкосновения с реальностью и жду его с трепетом. Речь идёт о первом свидании с матерью и отцом. Обоснованно боюсь, что оно не принесёт мне безоблачного счастья. Сопутствующие узловатые моральные и бытовые проблемы забывались мной, закруженным фантастикой Ары. И вот я, ничто, призрак, бледная тень прошлого своего образа, оказался в ужасном противоречии. Я принёс свиное рыло в калашный ряд. Земля и люди Земли ждут меня таким, каким знали на Земле. Когда же они увидят меня теперешним, они закусят губы, пожалеют мою горькую судьбу, скажут несколько добрых слов, помогут чем могут, отводя взгляд, и постараются забыть об этом как о чём-то неловком и неприятном.
Ах, ведь глупо это всё, мнительно и недостойно! Ведь жизнь прекрасна теми мгновениями, которые приходят после столетий серости, испытаний и труда. Стоит ли бояться неизбежной минуты неловкости, если я делаю доброе, если цель моя – подарить радость и только таким образом получить радость самому. После четвёртого часа в магазине меня угостил молдаванин Андрей, человек редкой доброжелательности. Выпили с ним бутылку кефира с пряниками, запаслись «примой» (если кто не помнит, это термоядерные сигареты без фильтра) и под занавес набрали для баловства конфет-горошка.
Уроки сегодня были чисто формальными, переписывали в тетради гимн СССР, присягу и т. п. Потом писали письма, стриглись или валяли дурака. Завтра будет подведение итогов. Перавый день весны, воскресенье. Может быть, день волшебных приключений. Истекает первая зима. Теперь осталось только две весны. Так что, до завтра.

Первое марта 1981 года
На улице по-прежнему морозно, но солнце греет бока. Снег чуть подтаивает. В тени – зима, а на солнышке уже можно покурить!
Винницкое солнце радует больше всего. Казарма, ленкомната залиты светом. Окна большие, внутри чистотища, блестит и переливается всё, что даже и не должно бы блестеть. Ну, а то, что красоту эту наводим мы сами, можно и не писать. Привыкли, роптать забыли. Да и зачем роптать, когда по дороге в столовую совсем близко чувствуется улица Червоноармийская (могу ошибаться в украинском написании). Винница, наверно, замечательный город. На вокзале по прибытии мы покупали бутерброды с маслом и мороженое. Ели , правда, на ходу, но с удовольствием неописуемым. По улице Красноармейской (такое название мне привычнее) на подходе к учебному комбинату стоят дома крепкие, по-старинному красивые.
Жаль, что в Тбилиси я так и не сходил в увольнение. Только свобода передвижения и сосредоточения дали бы мне возможность получить от города впечатление. Не знаю, как будет здесь, но было бы, лишь бы было, а там я создал бы себе и статус, и маленькие радости, а большие на Аре не водятся, о них поговорим в будущем году.
Что же было 1 марта? Планировать день здесь бесполезно. Звенит звонок на построение, а что дальше, узнаёшь в процессе. Сегодня, например, был утренник в клубе части, на котором выступал делегат и по виду продвигающийся деятель Ластовецкий, после чего крутили первую серию фильма «Бриллианты для диктатуры пролетариата». Во время просмотра я, сам того не желая, вздремнул. А до утренника мы успели 40 минут постекловать паркет в классе № 10. Паркет стекловать легче, чем доски в тбилисской части, да и смысл в этом есть. Сделали мы немного, но распорядок есть распорядок. Это мне понравилось. Перед обедом наш сержант устроил нам в порядке тренажа «подъём-отбой» с заправкой обмундирования и постели. И это мне тоже понравилось, потому что требовалось от нас только то, что в пределах устава. После обеда была вторая серия фильма, во время которой я старательно бодрствовал, но всё-таки не составил мнения о фильме как о цельном произведении.
Теперь мы сидим в классе и ничего не делаем. Я заполняю дневник, а также, по капельке, по микрочастице, делаю своё главное дело. Узнаю обстановку, возможности, ориентируюсь, беседую, подготавливаю почву, волнуюсь, волнуюсь, волнуюсь. Второй день проходит, а я ещё не остался здесь до дембеля.  Завтра начинаются занятия, а вместе с ними начинается моя кампания – спурт, компрессия, концентрация, total, рывок, словом, делать дело не переводя дыхания, не упуская ни единого шанса, не расстраиваясь из-за неудач и не делая ляпсусов.
Вот состоялся перекур, до ужина осталось время, я сижу в ленкомнате и смотрю великолепный цветной телевизор. Зрители переключают каналы то на футбол, то на «Спутник телезрителя», то на «Клуб добрых встреч», или как его там, с ведущей Леонтьевой. Мне всё-равно, что смотреть, я поиграл в шашки с Андреем, тем самым, который меня угощал, а теперь мы неторопливо беседуем и ждём звонка на построение, после которого будет ужин.
А вот и ужин прошёл, после него я подшивал подворотничок, а другие – кто «кивер чистил», кто «штык точил», вот только усов никто не кусал, за неимением. Сейчас идёт строгий здесь просмотр программы «Время». Правда, до новостей спорта дело не доходит - звучит команда на построение.
День кончается. Весна начинается. Когда она пройдёт, мне останется год до возвращения на Землю. Прошла зима знакомства с Арой. Грядет весна стабилизации контакта с Землёй. Ожидание продолжается. Проблем по прежнему – море. Вперёд, во светлое имя Возлюбленной, во имя жизни, во имя великого разума!

Сталкеры
Есть люди, живущие на Земле, а работающие на Аре. Это сталкеры. Есть такие и в Тбилиси. Это главный инженер завода Тамаз, главный энергетик, и, конечно, коллега мой – Михалыч. Сегодня познакомился с двумя винницкими сталкерами – Ефимом и Виктором Фомичом. Ефим – молодой человек (чтобы оттенить это, я специально опускаю отчество), преподаватель по устройству кранов. По первому впечатлению – неглубокий практик, любитель комфорта и вида. К солдатам относится так, чтобы самому оставаться человеком, не стараясь открыть в них людей. Он прав: неблагодарное это дело. Виктор Фомич менее прост, но более прост на вид и в разговоре. Он тоже отказался, думаю, давно от апелляции к таким чувствам как достоинство, независимость, стремление к контакту. Неизбежно возникающую пропасть между преподавателем и курсантами он заполняет шутками и отвлечениями, а также, конечно, конкретными контактами по предмету. Мне нужно ещё пожить, чтобы понять, как можно находиться на Аре по 8 часов в сутки, пусть даже в качестве штатских.
Прогноз: с Виктором Фомичом может получиться разговор, хотя он  убегает из класса со звонком. С Ефимом легче выйдет сделка, а также, подкуп прилежанием. Эти сталкеры теперь будут надеждой в моей командировке. Они ведут основные предметы. Надо, надо с ними работать. Но как?
На командира роты выйти практически невозможно. Прямой контакт с нами ведёт только сержант. Командир взвода и старшина – педанты, но не дельцы, как в Грузии. Педантизм – качество ценное, оно не исключает доброту и доброжелательность, но как правило, исключает активную помощь, которая бывает необходима для торжества добра или справедливости. К тому же, они закоренелые аряне, мыслящие своими категориями добра и справедливости. Они справедливо полагают, что я далеко не на краю пропасти, чтобы протягивать мне руку, а также, ошибочно полагают, что стихийная справедливость объективных событий справедливее справедливости, достигаемой инициативой и нарушением некоторых канонов. Таковы мои предположения.
В начале ожидания я часто, практически постоянно ошибался в людях. Вероятно, это неизбежно. Не стоит искать правду в людях, вернее искать аргументы, открывающие правду человека. Но я ищу. А каковы мои аргументы? Ангельское терпение и молниеносная реакция? Да, но для такой тактики может оказаться мало двух месяцев. Нужны контакты, но для них нужны поводы, то есть, те самые аргументы. Нет их. Нет.