ДвоюРодные. Глава шестнадцатая. Варежка

Глава шестнадцатая. Варежка

Январь 2004-го ударил крепким, игристым морозцем. Деревня утонула в пухлых сугробах, и дом бабушки Мани встретил их шумом, теплом и запахом пирогов. Две семьи сошлись в гостиной, и на секунду все затихли, глядя на порог, где стояли Соня и Петя.

Они не бросились друг к другу, как в летние приезды. Вместо этого возникла короткая, стеснительная пауза. Соня, снимая шапку, вся раскрасневшаяся от мороза, первая неуверенно улыбнулась. Петя в ответ ткнул носком валенка в половик, но уголки его губ поползли вверх. Они словно впервые увидели друг друга после долгой разлуки: и обрадовались, и смутились одновременно.

— Ну, здоровайтесь уже! — подтолкнула Вера, и они шагнули навстречу. Обнялись быстро, по-дружески, но Петя ощутил, как тонкие пальцы Сони на миг впились в его спину, а она почувствовала, как он чуть дольше обычного задержал её в своих объятиях. Разомкнувшись, они не отвели глаз, и в них стояло одно общее, согревающее душу слово: «Наконец-то».

Через полчаса они уже носились по двору в безудержной, озорной битве. Снежок вскользь задел Сонино ухо, она вскрикнула от неожиданного холода и, смеясь, запустила ответный заряд. Петя увернулся, но поскользнулся и, взмахнув руками, грохнулся в глубокий рыхлый сугроб на спину, исчезнув в облаке снежной пыли.

— Петя! — Соня, смеясь, подбежала к нему. — Ты цел?

Из сугроба показалось его раскрасневшееся лицо.

— Вроде жив! — он фыркнул и рассмеялся. — Помоги выбраться, тут вязко.

Она, не раздумывая, протянула ему руку в синей варежке. Петя ухватился за неё. Его пальцы, даже через ткань, ощутили мгновенный, согревающий разряд — прикосновение стало крепче и увереннее, чем требовала ситуация. И тут в его глазах мелькнул знакомый ей с детства озорной огонёк.

— А ну-ка, пошли ко мне! — неожиданно сказал он и рванул её на себя.

Соня вскрикнула от неожиданности, потеряла равновесие и полетела вперёд, прямо на него. Они оба с глухим «уф!» погрузились в пушистую холодную толщу. На секунду воцарилась тишина, нарушаемая только их учащённым дыханием. Они лежали нос к носу, запыхавшиеся. Их лица были так близко, что пар от дыхания сливался в одно облако, а на ресницах у Сони таяли снежинки. В её широко раскрытых, изумлённых глазах Петя увидел своё отражение — и собственное смущение. Он отпустил её руку.

— Извини... Я пошутил... — пробормотал он, чувствуя, как уши наливаются жаром не от мороза.

Соня первой отползла, отряхиваясь. Щёки её пылали.

— Дурак... — выдохнула она, но в голосе не было обиды, только лёгкая дрожь и смущение.

Чтобы скрыть неловкость, Петя, выбираясь из сугроба, первым нарушил тишину:

— Давай лучше... слепим снеговика. А то замёрзнем совсем.
— Давай, — кивнула Соня, всё ещё избегая смотреть ему прямо в глаза, но уголки её губ дрогнули в начинающейся улыбке.

Сначала работали молча, сосредоточенно, восстанавливая дыхание и равновесие. Он катал тяжёлый низ, она лепила голову. Когда она подносила ему ком снега для туловища, их пальцы встречались на мгновение дольше необходимого. Казалось, снег таял не от тепла, а от этого странного, щекочущего контакта. Снеговик рос, и тишину постепенно стала заполнять болтовня: о фильмах, которые они смотрели осенью, о смешных моментах и нелепых концовках. Слова лились легко, сбрасывая последнюю натянутость.

— А вообще, самый крутой фильм, который я за последнее время видел... — Петя на секунду задумался, водружая снежную голову на туловище.
— Что? «Терминатор»? — предположила Соня, подавая ему ветки для рук.
— Не-а. «Титаник».

Она замерла с веткой в руке.

— Правда? Это мой любимый фильм!
— Ага. В прошлом месяце. Батя у соседа кассету взял.

И вот уже снеговик был почти готов, а они, стоя у своего творения, спорили о непотопляемой двери, о поступках героев, о том, могла ли любовь быть сильнее ледяной воды. Слова лились легко, но под ними текла другая река — общее волнение от того, что они могут говорить вот так, о чём-то важном и далёком, стоя рядом у своего кривого снеговика, и это кажется самым естественным делом на свете.

Дома, в горенке, они сидели на краю кровати, греясь у печки. Влажные варежки и носки сушились на заслонке. Разговор о «Титанике» плавно перетёк куда-то в сторону, но говорили уже не так оживлённо. Петя, слушая, вдруг поймал себя на том, что разглядывает не её лицо, а отдельные его части. Как тень от ресниц ложится на щёку. Как влажная прядь волос прилипла к виску. И главное — глаза. Они были не просто зелёными. В отсвете пламени они отливали тёплым, почти оливковым золотом. «Почему я раньше этого не видел?» — смущённо подумал он.

Соня в это время следила за его руками. За тем, как он ломает спичку, когда думает. За прожилками на тыльной стороне ладони. Его рыжие волосы, выгоревшие за лето до медного, теперь потемнели, стали густого, тёмно-рыжего цвета, как кора сосны. И глаза... Все говорили, что красивые мальчики — голубоглазые блондины. Но эти тёмно-карие, почти чёрные глаза, в которых сейчас прыгали огоньки, были в тысячу раз живее и выразительнее. «Почему все ошибаются?» — пронеслось у неё в голове.

Дверь скрипнула. В комнату вошла Катя, направляясь к комоду за своей забытой кофтой. Она бросила взгляд на кровать. Петя и Соня сидели, повернувшись друг к другу, в полумраке, освещённые только дрожащим светом от печной дверцы. Они что-то тихо обсуждали, и в их позах, в наклоне голов, в том, как Соня обхватила свои колени, а Петя подпирал подбородок кулаком, была такая сосредоточенная, замкнутая на двоих близость, что Катя на миг задержалась. Они её даже не заметили. Она вышла так же тихо, с кофтой в руках и с новой, ясной мыслью в голове.

В горнице за столом сидели родители и бабушка Маня.

— Ну что, там наши-то отогрелись? — спросила Вера.

Катя положила кофту на спинку стула.

— Сидят, болтают, — просто сказала она.
— То-то, болтают, — с одобрением крякнул Митя. — А помните, как они раньше? Петька ей лягушку сунул, она орала на всю деревню, а потом с размаху его со скамейки! Я думал, рассорятся навсегда.
— И я думала, никогда не подружатся, — вздохнула бабушка Маня. — Ан нет, гляди-ка — сейчас и не растащишь. Хорошо, когда между двоюродными такая дружба крепкая получается. Редкость.

Все закивали, соглашаясь с этой простой и правильной мыслью.

Катя присела на краешек лавки и молча смотрела в темнеющее окно. Внутри у неё играла лёгкая, понимающая усмешка.

«Дружба, — думала она. — Милые вы мои взрослые, слепые, как кроты. Никто из вас не видит. Да они и сами, наверное, ещё не понимают до конца. Но это уже совсем не дружба».

Она чувствовала себя странно взрослой в этот миг — единственной, кто стоит на пороге этой тайны и различает её первые, робкие очертания.

Вечер пролетел слишком быстро. Первыми уезжали Васильевы. На пороге — кутерьма прощаний. Соня и Петя стояли немного в стороне.

— Ну, давай, Сонь, — сказал Петя.

Его рука вместо привычного толчка нашла её руку в синей варежке. Он сжал её, крепко и надолго. Под шерстью он чувствовал хрупкость её костяшек.

— Давай, Петь, — ответила она тише обычного.

Когда их машина тронулась, Соня вышла на крыльцо. Петя смотрел в маленькое заднее стекло. Он видел, как её фигура становится меньше, но она продолжала стоять. И тут в груди кольнуло что-то острое и тяжёлое, и из глаз покатились горячие слёзы. Катя, сидевшая рядом, ничего не сказала, только положила руку ему на плечо.

Спустя неделю Васильевы снова приехали в деревню помочь бабушке с дровами. Дом стоял тихий и пустой. Петя зашёл в горенку, где жила Соня.

Комната была прибрана. Но на спинке стула он увидел варежку. Одну. Синюю, с белым узором. Левая.

Он подошёл и взял её. Варежка была холодной и лёгкой. Он сжал её в кулаке, и шерсть постепенно начала согреваться от тепла его ладони. И тут его ударила простая мысль: «Её рука была здесь. В этой варежке. А теперь её рука там, в городе, и ей холодно».

Он не положил варежку на место. Это было бы предательством по отношению к этому новому, щемящему чувству. Он засунул её во внутренний карман куртки, туда, где билось сердце. Теперь у него было материальное алиби для тоски. Не он скучает по девчонке — он хранит её вещь, чтобы она не пропала. Так мужчины оправдывают свою сентиментальность.

Но когда вечером они уезжали, в кармане у Пети лежала не просто забытая вещь. Лежала нить. Хрупкая, шерстяная, пахнущая снегом и едва уловимым запахом её тела. Он сам, не сговариваясь, создал эту нить — взял один конец. И был почти уверен, что она там, в городе, держит другой. Потому что иначе зачем бы ей было так смотреть в его сторону, когда он уезжал?