5. Павел Суровой Дума о Богуне

Танцы на лезвии кинжала: Осада и подземелья Винницы  1651

 Винница задыхалась в ледяных тисках марта 1651 года. Город, обложенный коронным войском, напоминал зверя, загнанного в угол, но всё еще скалящего зубы. Над рекой Южный Буг висел такой густой туман, что казалось, будто сам мир ослеп, не желая видеть грядущей бойни.

 В лагере поляков, на холме, возвышавшемся над казацким валом, царило иное настроение. Здесь, в роскошном шатре, обитом малиновым бархатом, пан Казимир Заремба потягивал старое венгерское вино. Его породистое лицо с тонкими усиками и холодными глазами цвета битой стали было спокойно. Заремба не просто воевал за короля — он вел свою, интимную войну.

 — Значит, выскользнула? — негромко спросил он, глядя на сотника своей надворной хоругви, который стоял перед ним, опустив голову. — Из-под замка, из-под стражи? Выходит, у нашего «медведя» Богуна в городе есть не только пушки, но и лазейки, о которых мы не знаем.
— Пан полковник, она ушла через старые винные погреба... — пролепетал сотник.
Заремба медленно поставил кубок на стол. Его рука, затянутая в перчатку из тончайшей кожи, сжалась в кулак.
— Уляна... Дикая кошка. Она думает, что Богун — её спасение. Она не понимает, что он — её приговор.

 Пан Казимир подошел к карте города. Его интересовала не столько ратуша или монастырь, сколько старый замок на острове. Там, по донесениям его шпионов, в тайнике под алтарем замковой часовни, хранилась «Золотая грамота» — пергамент с печатью короля Владислава, который Богдан Хмельницкий когда-то доверил самому надежному из своих людей. Богуну. Тот, кто владел этим документом, мог либо помирить Украину с короной на своих условиях, либо разжечь такой пожар, в котором сгорит и Варшава, и Чигирин.

 А в это время в самом городе, в подземельях иезуитского коллегиума, было темно и сыро. Иван Богун шел впереди, держа в руке факел, пламя которого дрожало от каждого сквозняка. За ним, кутаясь в темную свиту, едва поспевала Ульяна.
— Здесь выход к реке, — прошептал Иван, остановившись у массивной дубовой двери, оббитой ржавым железом. — Слышишь? Буг стонет. Лед еще держит, но он уже болен весной.

 — Иван, Заремба знает про грамоту, — Уляна схватила его за руку. — Его люди рыщут по всем хранилищам. Сегодня на пиру он хвастался, что завтра Винница падет, и он принесет королю твою голову, а мне — золотые кандалы. Он одержим, Иван. Это не просто война, это его безумие.

 Богун повернулся к ней. В неверном свете факела его лицо казалось высеченным из гранита. Он достал из-за пазухи тяжелый ключ на кожаном шнурке.
— Грамота — это лишь бумага, Уля. Но для нашего народа — это право быть людьми. Заремба думает, что он интриган, но он не знает степной хитрости. Завтра я выманю его на лед. Я дам ему надежду, что город сдается.

— Ты хочешь выйти к нему сам? — ужаснулась Уляна.
— Я выйду как парламентер. В это время наши хлопцы подпилят опоры моста и сделают те самые «окна» во льду под соломой. А ты... — он замолчал, вглядываясь в её глаза. — Ты должна забрать грамоту из часовни сегодня. Пока они готовятся к штурму, их глаза будут на валах, а не под землей.
— Но там же стража! — воскликнула она.
— Стража ждет врага в кафтане, а не тень в подземелье. Возьми этот кинжал. И помни: если меня схватят, не смей выходить. Беги к Днепру.

 Их губы встретились в коротком, яростном поцелуе, в котором было больше горечи, чем сладости. Это было прощание людей, которые привыкли умирать каждый день.
Ульяна исчезла в боковом проходе, а Богун вышел к реке. Мороз щипал лицо. Он видел, как на том берегу зажигаются огни польского лагеря. Интрига закручивалась:
 
 Богун знал, что в его полку есть предатель — сотник Демко, который за тридцать серебряников передал Зарембе план укреплений. Но Богун намеренно скормил Демко ложные сведения о том, что пороховой погреб монастыря якобы пуст.
Утро встретило Винницу грохотом пушек. Заремба, уверенный в легкой победе, лично возглавил атаку. Он скакал на великолепном арабском скакуне, его панцирь сверкал на солнце.

— Вперед! — кричал он. — Богун струсил! У них нет пороха!
Польские хоругви лавиной хлынули на лед Буга. Заремба видел впереди открытые ворота монастыря и фигуру Богуна на стене.
— Вот ты и попался, лис! — прошептал он, пришпоривая коня.


 Но когда первые ряды гусар достигли середины реки, Богун поднял руку. С крыш монастыря полетели не стрелы и не пули, а сотни горящих факелов. Они падали на солому, которой казаки заботливо укрыли свои ловушки.
В одно мгновение лед под ногами поляков превратился в кипящий котел. Раздался треск, подобный грому. Тяжелые латы тянули всадников на дно, а те, кто остался на плаву, попадали под шквал огня — пороха у Богуна, вопреки доносу Демко, было в избытке.

 Заремба чудом удержал коня у самой кромки провала. Он видел, как его армия тонет в ледяной каше. В ярости он поднял пистоль, целясь в Богуна, но в этот момент со стороны города раздался колокольный звон. Это был знак от Ульяны: грамота у неё.
— Не сегодня, пан Казимир! — прокричал Богун со стены. — Лед не любит гордых!

 Заремба вынужден был отступить, но в его глазах горело пламя такой ненависти, которая не гаснет до самой могилы. Он понял, что его обвели вокруг пальца, как мальчишку. Но он также понял, что Уляна — где-то рядом, с тем самым сокровищем, за которым он охотился.

 Вечером, когда битва утихла, Богун нашел Ульяну в тайной келье под ратушей. Она сидела на полу, прижимая к груди кожаный тубус. Её платье было разорвано, на лице — царапина от камня, но глаза сияли торжеством.
— Я взяла её, Иван. Демко пытался меня остановить... он был там, в часовне. Он ждал людей Зарембы.

— И где он теперь? — тихо спросил Богун. Уляна посмотрела на свои руки, испачканные в пыли и крови.
— Он больше не предаст. Кинжал, что ты мне дал... я не знала, что смогу, Иван. Но когда он сказал, что отдаст меня Зарембе в обмен на вольную... я не сомневалась.
Богун опустился перед ней на колени. Он взял её маленькие ладони в свои, огромные и огрубевшие.

— Ты совершила больше, чем весь мой полк, Уля. Теперь у нас есть не только сабли, но и щит. Завтра мы прорвем кольцо. Поляки деморализованы, они верят, что река за нас.

 Но интрига только начиналась. В ту же ночь в польском стане Заремба допрашивал выжившего слугу Демко.
— Значит, грамота у неё? — Заремба улыбнулся, и эта улыбка была страшнее его гнева. — Прекрасно. Богун думает, что спас её. Но он лишь сделал её самой ценной добычей в этой войне. Объявите по всем заставам: за голову Богуна — мешок золота, но девка должна быть доставлена ко мне живой. И тубус... тубус не открывать под страхом смерти.

 Теперь за Богуном и Уляной охотилась не просто армия, а свора наемников и личных гвардейцев Зарембы. Им предстоял путь через разоренную Украину, где каждый куст мог скрывать засаду, а каждый встречный мог оказаться шпионом.

 Приключения только начинались. Впереди было Берестечко, где эта грамота должна была сыграть свою роковую роль, и где любовь Ивана и Уляны подверглась бы самому суровому испытанию под грохот стотысячных армий.