6. Павел Суровой Дума о Богуне

  Сучавская западня: Вино и Кровь               

 Осень 1653 года в Молдавии пахла мускатом и пороховой гарью. Иван Богун вместе с молодым Тимошем Хмельницким вели казацкие полки на помощь тестю Тимоша — молдавскому господарю Василию Лупулу. Это был поход, полный романтики и безумства: юный Хмельниченко летел на крыльях любви к своей красавице-жене Розанде, а Богун... Богун ехал рядом, чувствуя, как за каждым холмом, за каждой виноградной лозой затаилась измена.

 Уляна была в этом походе под видом молодого джуры (казацкого оруженосца). В широких шароварах, в высокой смушковой шапке, скрывавшей её косы, она неотступно следовала за Иваном. Только он знал, что под грубой сукняной свиткой у неё на груди всё так же покоится кожаный тубус.
— Иван, мне не нравятся эти молдавские бояре, — шептала она ночью, когда они стояли на страже у ворот Ясс. — Они улыбаются Тимошу, а сами переглядываются с польскими гонцами. В воздухе пахнет не вином, а предательством.
— Ты права, соколик мой, — Богун поправил её шапку, едва коснувшись пальцами её лица. — Лупул потерял власть, и теперь каждый хочет выслужиться перед новым хозяином. Но мы здесь, чтобы выполнить долг. А Заремба... я знаю, он где-то здесь. Его соглядатаи кружат вокруг нас, как мухи над медом.

 Интрига закрутилась, когда в лагерь под Сучавой прибыл таинственный греческий купец. Он нашел Богуна в кузнице, где тот проверял подковы коня.
— Полковник, — прошептал грек на ломаном языке, — пан Заремба в лагере логофета Георгицы. Он обещал господарево золото тому, кто принесет ему голову Богуна и «секрет Хмельницкого», что спрятан в кожаном тубусе. Берегитесь вина на сегодняшнем пиру.

 Богун поблагодарил информатора золотым дукатом, но сердце его сжалось. Он понял: охота продолжается.
Вечером в Сучавской крепости начался пир. Столы ломились от яств, лилось рубиновое молдавское вино, а музыканты терзали струны кобз. Тимош, охмелевший от близости Розанды и скорой победы, не замечал ничего. Богун сидел мрачный, не притрагиваясь к кубку. Рядом, за его спиной, стояла Ульяна-джура.

 В разгар веселья к Богуну подошел один из бояр — рослый мужчина с маслеными глазами по имени Стефан.
— За здоровье великого воина! — воскликнул он, протягивая Богуну массивную чашу, украшенную бирюзой.

 Богун взял чашу, но в его глазах вспыхнул опасный огонь. Он заметил, как Ульяна едва заметно качнула головой — она увидела, как боярин уронил в вино крохотное зернышко, спрятанное в перстне.
— В Молдавии гость пьет первым, — холодно сказал Богун. — Но в моем краю есть обычай: хозяин и гость меняются кубками в знак того, что в них нет яда.
Боярин побледнел. Его рука дрогнула.
— Вы оскорбляете моё гостеприимство, полковник! — крикнул он, пытаясь привлечь внимание.

 Но Богун уже стоял на ногах. Он перехватил чашу и одним резким движением выплеснул вино в лицо боярину. В ту же секунду двери зала распахнулись, и в помещение ворвались наемники Зарембы — «черные рейтары» в кирасах.
— Уляна, к выходу! — проревел Богун, выхватывая саблю.
Началась свалка. Свечи гасли, летели столы, звенела сталь. Богун рубился как одержимый, прикрывая Ульяну. Среди хаоса он увидел его — пана Казимира Зарембу.
 Тот стоял на балконе второго яруса, держа в руках взведенный мушкет.
— Сегодня, Богун! — крикнул Заремба и нажал на спусковой крючок.
В этот момент Ульяна, забыв о маскировке, бросилась наперерез Ивану, сбивая его с ног. Пуля прошла навылет, задев её плечо и разбив тяжелую люстру, которая с грохотом рухнула на нападавших.

— Уля! — Богун подхватил её, чувствуя, как его рука становится липкой от её крови. — Очнись!
— Беги... замок... — прошептала она, теряя сознание.
Богун, подхватив её на руки, словно пушинку, прорвался через заднюю дверь в конюшню. Вскочил на коня, прижимая к себе раненую любимую. За спиной полыхала Сучава — это начался штурм крепости объединенными силами поляков и изменников-бояр.

 Осада длилась сорок восемь дней. Это были дни беспримерного героизма и нечеловеческих страданий. Тимош Хмельницкий был смертельно ранен осколком ядра. Богун остался за главного. Он руководил обороной, сам стоял у пушек, а по ночам сидел у постели Ульяны в холодном подвале крепости. Её рана воспалилась, начался жар. В бреду она шептала его имя и прижимала к груди тубус, который Богун так и не решился у неё забрать — он знал, что это её оберег.

— Иван... — однажды она открыла глаза. Жар спал, но она была прозрачна, как воск. — Тимош умер?
— Умер, Уля. Геройски. Завтра мы выходим. Поляки дали нам право почетного ухода. Они боятся нас даже мертвых.
— Заремба... он не отпустит нас просто так, — прошептала она.
Богун усмехнулся — той самой страшной усмешкой, которая предвещала смерть врагам.
— Я подготовил ему прощальный подарок.

 На рассвете ворота Сучавы распахнулись. Казацкое войско выходило с развернутыми знаменами, под дробь барабанов. Впереди везли гроб с телом Тимоша Хмельницкого. Богун ехал во главе почетного караула, а рядом в повозке, укрытая коврами, лежала Уляна.

 Заремба ждал их у дороги. Он был в парадном кунтуше, уверенный в своем триумфе.
— Где грамота, Богун? — выкрикнул он, когда Иван поравнялся с ним. — Отдай её, и я позволю тебе довезти тело щенка до Чигирина.
Богун остановил коня. Он медленно достал из-за пазухи свиток пергамента — не тот, настоящий, а подделку, которую он мастерски изготовил за ночи осады.
— Хочешь бумагу, Казимир? Лови!

 Он швырнул свиток в лицо Зарембе. Тот жадно схватил его, развернул... и в этот момент Богун подал знак пушкарям, которые еще оставались на стенах крепости. По заранее оговоренному сигналу они дали залп холостыми, а в рядах казаков взорвались дымовые шашки. В возникшей сутолоке Богун ударил коня плетью.
— Прощай, пан! В этом свитке — лишь список твоих долгов перед Богом!

 Заремба в ярости читал текст: «Тому, кто ищет волю в чужих карманах, достанется лишь петля».
— Схватить их! — взвыл он. — Схватить!!!
Но было поздно. Казацкая конница, прикрывая отход повозки, уходила в степь под прикрытием порохового дыма.

 Богун вез Уляну домой, в Украину. Путь лежал через разоренные земли, через заставы и засады, но теперь у них была цель. Сучава не сломила их — она сделала их тверже. Интрига вокруг «Золотой грамоты» теперь вышла на новый уровень: Заремба был публично унижен, и теперь его месть стала делом чести для всей польской короны.
— Мы дома, Иван? — спросила Ульяна, когда они пересекли Днестр.
— Мы в огне, Уля. Но это наш огонь.
Впереди был 1654 год. Переяславль. Выбор, который разделит Украину и навсегда разведет старых друзей. И Богун знал: его главный бой — за то, чтобы «Золотая грамота» никогда не стала разменной монетой в руках новых господ — только начинается.