12. Толтек. Аэромир. Портсобэ

ТОЛТЕК. АЭРОМИР.
ОДА ДВЕНАДЦАТАЯ.
«ПОРТСОБЭ»

12-1.

Отель со странным, ничего не обозначающим, на первый взгляд, названием — «ПОРТСОБЭ» — подчёркнуто фешенебельный, весь золотой внутри, служил ему любимым местом для уединения.

Василий облюбовал здесь королевский люкс на верхнем этаже с широкой круговой террасой — дворцовый павильон на кровле.

Он здесь не потому, что любит роскошь, а из-за приближенности к сверкающему небу!

К мерцающим чертогам золотым неравнодушен стал с тех пор он, как сблизился с Небесной Девой.

Дочь короля аэритов, почему-то, не помнила в нём змееногого луана. Тот эпизод, наверное, остался в глубинах памяти её телесных пут — меж чресел.

Василий нынешний с тем хулиганом водным в ней не совместился, запрятанный глубоко в подсознания низинах так, что голова на горделиво—длинной шее, не имела доступ к давно забытым файлам памяти телесной. Так он думал…

12-2.

То, о чём помнит чрево Высокородной Дивы не может быть доступно приёмнику мышлений суетливых! Мозг — не всё!

Там — снизу живота её царит чертог, хранящий в себе цельность и истоки…

Она — любая — несёт всегда в себе гармонию силы изначальной. Но, не владеет, к сожалению, ключом!

Логин, под куполом сосуда тела помещённый, быть должен совмещён с паролем, извне данным! Лишь миг слияния отпирает памяти яйцо, сокрытое в чертогах чрева.
Так думал он… Но не работал ключ!

Таинственный другого измерения мир в айане закристаллизован. Отомкнута быть может память лишь единой частью тела прочей половины. Муж — вот ему имя! У аэритов называется — руран.

И без него — нет цельности в её прозрачной сути.

Ведь только у аэритов девы крылатые — айаны — светятся так ярко. Подобные экранам мониторов, они так притягательны и зов их неотступен, а, дополняющие их рураны, — тусклы. Они в сравнении с девами, скорее, мглаподобны!
Однако, наш Василий отличался. Он — оборотень в аэритов мире — ярок. Сиянием в нём играла творческая суть. Горение в нём влекло айан и заставляло всех аэритов подругому своё предназначение ощущать. Аэритов помнили тела о древних силах, что некогда проявлены в них были. Василий в них надежду заселял.

Айаны хрупкие — живые памяти кристаллы. В мерцающих потоках животов хранили тайное познание обо всём, но им не ведома без строгости системной корпускулярная сияния суть, — ни полноты, ни ясности в них нет без сочетания!

Лишь водружённые на тёмный шлейф рурана они — айаны —структурируются в миг в текучие системы биосети. Открытые ключом, пронизанные связью, их внутренние сути, образуют, доступные для осознания смысловые монограммы!

И кто же их — айан — поймёт?! Они — их смыслы — переменны. Из хаоса самобытия, соитием структурированные в код, собранный из тех же, из одних, казалось бы, константных компонентов по-новому, вдруг, начинают видеть мир девы аэритов!

А стоит заменить рурана в ней, и изменяются взаимосвязи сутей, выстраиваются вновь цепочки смыслов по-другому.

Да, разве может быть такое? — Вы спросите!
В том логика, одновременно, и абсурд природы — кристаллы зарождаются в текучем состоянии, но, любят твердь и равновесии полноту!

Каков запрос, таков ответ!

Каков в айану корень помещён, таков и будет сок, текущий по телесным разветвлениям!

Магические сути соответствий: инь — ян, ночь — день, огонь — вода рождают неизведанных, глубоких откровений множество! В том творчество Небес, Земли и всех, в стихиях осознавших ся, творений.

…Однако, почему же наш Василий остался не распознанным Царевной? В том общая их собственная тайна…

12-3.

Средь золота узорных стен, меж шага золотых изящных столбонад, вверх утончённых, каннелированных, будто, хитона складками от самых завитков грудеподобных капителей, осенённых убором ионических венков, и от бедра танцующих рядами под струнный аккомпанемент изящных профилей, озвученных неторопливым перебором сложным и ритмом равным четвертей из золочёных «сухарей», подобным слиткам, будто молоточков частых, меж чинными, ударами триглифов, под мелодийную напева ткань картин-метоп лепнофигурных, с акцентами сурдин капуст—акантов, реверберирующих в раструбах кессонов, под вылетом карнизов золотых...

Здесь, под безмолвие звучащих через зрение классических симфоний, он грезил в созерцании любовных хороводов пар выпуклотелых кор с атлантами литыми…

Здесь, в осенении под дугами венков, среди узоров и гирлянд, на плоскостях и в нишах, блистающих рефлексами инверсий золотых,… Василию Мир видится особо.

В кружениях антуража золотого, спокоен, восхищён, в глубь обращён, Василий замышляет, лепит мысль иную, — именно свою —свободную от внешних наслоений.

В сознания зазеркальях рыщет он, ворочает кубы неповторимых, магических, живых пропорций.

Он представляет образы в мерцании золотом, но вне систем классических, лишь ими вдохновлённый…

Он наблюдает формы пред собой, что словно клетки делятся, — живьём перерастают друг из друга и громоздятся, — сами создают в его сознании новые фигуры…

Он в восхищении сдерживает ся, чтобы не схватиться тотчас же за стилус…

Нет! Рисовать нельзя! Ещё не время!
Нет! Надо подпустить поближе. Дольше! Всмотреться в перспективу, в план и различить детали.
Дождаться знака, всплеска надлежит, покуда рост и громадьё фигур, и плоскостей, и линий не собьётся в особо правильный контент концептуальный, самый… тот, что откровением ясности сознание озаряет.

Лишь проявившийся до чёткости приём, сам структурируется в очертание, а пространство в нём, оформится пропорционально верно.

Вот обозначен ряд и образ настоялся. Василий проверяет совпадёт ли звучание увиденной концепции с внутренним чутьём.

Сейчас, сейчас, ещё немного, и беспорядочная груда громодья оформит свою внутреннюю сущность. И тогда…

Василий ухватит суть, и мысленно дожмёт до идеала.

И станет вещь!

Её он и зарисует!

Пока Творец в недвижии пребывает и смотрит пристально в глубины сна. Картины изменяются, Василий ждёт усталости мышления… вариативного. Отпустит ли процесс немедля или продлится денно, нощно — долго, бесконечно — ему не важно. Он боготворит часы заваривания зелья красоты. Бесценны новизны крупицы, и потому так безраздельно ритуалу мастер предан, и неотступно будет в сон, как в бездну погружаться!

Бескрайних вереница миражей не терпит управления извне. Нам надлежит без устали транслировать запрос, искать повсюду правильные знаки, — в изгибе, в линии, в детали, в завитке, в изломе, — там, куда направлен взор, ум, вдохновение, намёк,… прозрение уловит непременно… А интуиция — верное направление найдёт!
 
Услада вИдения гирляндой бубенцов звучит, тонами бьётся в теле, погружаясь, в загадки инверсивного блистания золотого, здесь — в вышине пентхауса отеля с призрачным названием «ПОРТСОБЭ».

Пристанище себя как Архитектору найти?!
В звучании классицизма—стиля запретная трепещет тема Райских Кущ! Недостижимые поля абстракций, воплощены классичным языком сухим, доступным каждому, на первый взгляд, но с множеством подтекстов….

Задумайтесь, наверняка, ведь, каждый зодчий испытывал себя хоть раз в классическом формате созидания. То — изначальный, азбучный язык. Но, ведомо, опять же, что не всякий способен развернуть изыски стиля так же, как создатели исходного приёма — греки… Но он — Василий Силин — в совершенстве источника впитал живительную силу! Он — понимает Классику, едва ль не тоньше, чем сам Палладио* или кавалер Кваренги*, мастер Жильярди* или мэтр Жолтовский*. Он в ней свободен, виртуозен, и распоряжаться волен виртуозно всей палитрой!
 
А ответвления?! Они прекрасны! Когда в барочном чувственном экстазе фасадом и формой музицирует Растрелли Бартоломео*, достигнув в ракурсах эротики телесной, мифологемой тайною влечёт в подтекстах пластики стены меж колоннад дворцовых!

Живые шевеления форм, энтазисов изгиб — пленяет. Фасад поёт лишь только для тебя! Невидимый, игривый жест бедром творят опоры, — вот он — парад наяд танцует обнажённых под взглядами потусторонних монстров многоликих, осклабленных в акантово—капустных рожах тут и там!

Василий стилей смесь вдохнул и воскурилась в нём новая расплывчатость дымов потусторонних. Из классики он замешал в себе иное восприятие.

А золото играет что ж?! — Всегда блеск золотой с собой привносит таинственность порталов зазеркалья. Поверхность «лего» ордерных в трактовке с позолотой — бездонна в поднутреньях полутени, в рефлексах, в отсветах и в перспективах неевклидовых — в глубинах разночтений выпуклостей форм.

Ах, как же хочется в своих ладонях недоступность стиснуть торчащих куполов кариатидных грудЕй!

И, кажется, в тот вожделенный миг, останется меж пальцев пятерней живая трепетность златой пыльцы, затёртой с искомых выпуклостей нимф игривых, когда в ваятеля объятиях они, —порозовевшие, — воспрянут отвечая, улыбкой ротиков-сосцов дрожащих вожделенно, застигнутых в любовной, томной неге воплощения!

Так наблюдатель, мыслью оживив, проникнется Пигмалиона* счастьем, участвуя в событии мимолётном, как будто только что сам создал Доротею, держа её грудей едва слепленных, в углубиях горстей своих влюблённых.

О! Самости прикосновения к чуду творчеств — резонансны!

О, плотская любовь! Ты — формолюбование! Ваяние и Архитектура, непременно, должна быть первой в наслаждений список включена!

Из мира грёз в материю мыслью мастер воплощает стены! Чрез любовь — во плоть, сродни живорождению!
 
12-4.

Василий озирал обводы горизонта с надеждою узреть зеркальных граней блеск крылатый.

Но в небе бархатном лишь золотые звёзды, мигали многоглазо, чудо предвещая. Их россыпь плавилась, и капли золотые заполняли чернот невидимые углубления в пустотах мысленных хрустального кристалла ночного черепа… Василий замер, наблюдая в восхищении, как льются абрисы из ничего в ночи фронтонов, аттиков, карнизов, и аркад, увенчанных скульптурой разнообразной.

Выпуклоформые прообразы богинь, мерцали женственными гладями изгибов, тотчас в тенеты золотых инверсий прячась, лишь стоит точку зрения передвинуть.

И, чудится, — летит глазастый город! Весь — остро—выпуклый, и мёбиусообразный, отлитый из мыслеобразов в архи-картины, составленный из капель золотых, сверкая бликами в закатном тигле...

Смотри же! Веретён глазообразных растянут ряд по плинту горизонта, и остриями длинными — от сих и до сих, — спешат они продвинуться, один быстрей другого, похожие на длинноклювых, огнепёрых птиц — колибри …

По кругу — золотой парад парящих, переменяющихся силуэтов, весь — в движении…
То — словно задник сцены, антураж, — предтеча действа!

И,… долгожданная, блеснула грань!

За ней, — другая, ещё одна, ещё!...

О! Неспроста её он ожидал сегодня!

В дожде из звёзд — по каплям золотым — из бездны снизошла Принцесса Неба!

В блистающую роскошь золотых террас пентхауса отеля «ПОРТСОБЭ» она вступила воплоти из хоровода кор выпуклогрудых!

О! Материальность мысленного Рая — ты возможна!

Слились в одно два мира через блеск! Но, только на мгновение, и — застыли... Не могут ангелы быть долго воплоти в обители земной!

Лишь статуй золотых парад — их воплощений визуальный ряд!

***