Сбитый лётчик...

Он включил свою первую песню не сразу. Вкладыш старого CD сохранил запах типографии, на обложке он — молодой, с тем самым прищуром, который когда-то нравился всем, особенно девчонкам.

Борис долго смотрел, будто ждал, что лицо на фото что-то ему скажет. Потом нажал Play. С первых секунд стало ясно — это оно. Та же интонация, те же повороты фраз, то самое место, где музыка будто спотыкается — и от этого становится родной.

Хитмейкер в отставке усмехнулся, но как-то мимо себя. Он встал, прошёлся по комнате, остановился у окна. На улице кто-то шёл в наушниках, чуть кивая в такт — будто под эту самую песню.

Борис вспомнил, как пел её, и зал подхватывал её гудящей волной. Борис вернулся, сел рядом с колонкой, налил в стакан вина и поднял его:

— За тебя, папа...

---

Болеть он начал вовремя. Если бы кто-то составлял календарь удачных совпадений, этот случай туда бы точно попал. Смерть отца, пауза, исчезновение — всё легло так аккуратно, будто кто-то заранее разметил дорожку и поставил указатели.

Сначала посыпались соболезнования. Потом накрыла тишина. Та самая, в которой обычно рождаются новые замыслы и песни. Но не в этот раз.

Зато через пару месяцев появилась болезнь. Она была сформулирована аккуратно: не смертельная, но исключающая сцену. Достаточно серьёзная, чтобы не задавать лишних вопросов. И достаточно расплывчатая, чтобы каждый мог додумать своё.

Он сам удивился, насколько легко это прозвучало.

— К сожалению, я больше не могу выступать, — сказал он тогда тихо в камеру, и тут же уточнил:
— Нет, я не сдаюсь. Как только почувствую себя лучше, обязательно запишу и спою вам свои новые песни.

Слова «больше» и «не сдаюсь» прозвучали особенно убедительно. Борис даже пересмотрел запись и отметил про себя: неплохо.

Впрочем, удивило это мало кого: смерть отца, выгорание от многолетних гастролей... «Все болезни от нервов», как он сам любил повторять.

Первые дни после заявления были шумными. Звонили, писали, предлагали: — лечение
— специалистов
— клиники
— молитвы

Особенно трогали молитвы. В них не было ни условий, ни договорённостей.

Потом шум стал спадать. Остались самые преданные — фанаты и поклонники. Они писали реже, но как-то точнее:
«Боря, возвращайся, когда сможешь. Мы подождём».

Ждать, наверное, — самая удобная форма любви.

---

На волне ностальгии его стали снова звать на интервью.  Он соглашался не сразу — так было правильнее. Человек с неизлечимой болезнью не должен выглядеть слишком доступным.

В кадре поэт-песенник держался спокойно. Говорил про благодарность, путь, слушателей. Про музыку и возвращение на сцену — осторожно, но не без надежды.

Когда его дежурно спрашивали: «Как рождаются ваши песни?»

Он делал паузу — небольшую, но заметную. Как будто вспоминал. Хотя вспоминать ему, по сути, было нечего.

— Это трудно объяснить, — говорил он.

И это была чистая правда.

Однажды журналист спросил:

— Вы скучаете по сцене?

Он тогда улыбнулся. Не сразу, чуть позже — как человек, который сначала проверяет ответ внутри:

— Я скучаю по моменту, когда песня становится не моей.

Журналист кивнул, записал. Фраза получилась хорошей.

С этим у Бориса никогда не было проблем.

---

Отец в воспоминаниях появлялся не сразу.

Сначала — как фон, как человек, который всегда где-то рядом: в коридоре, на кухне, за дверью. Тихий и всегда удобный.

Из тех, кого легко не заметить, если не искать специально. И из тех, чьё отсутствие потом заполняет всё пространство. И только потом проступали конкретные черты: походка, слова, усмешки.

Борис долго не мог вспомнить момент, когда впервые услышал от него музыку на расстроенном пианино.

Память упрямо подсовывала что-то незначительное: запах отцовских сигарет, старый кожаный плащ, просьба принести какой-нибудь детектив из библиотеки.

Ничего важного — того, что можно было бы потом рассказать в интервью. Тем более что для всех вокруг он был банкиром, поднявшимся в девяностые. Который если и помогал сыну в начале карьеры, то только чтобы вернуть своё с процентами.

---

Он любил библиотеки, но не в тот день, когда наткнулся там на книжку своего отца. Это был самиздатовский сборник стихов. Видимо, кто-то принёс его, перетряхнув свои книжные полки от ненужной макулатуры.

Борис покрылся потом — достаточно было беглого взгляда, чтобы увидеть там замыслы его песен. Пусть отец и писал под псевдонимом.

Книжку он не мог не украсть, почувствовав себя снова школьником, ворующим журнал «Трамвай» в школьной библиотеке.

Когда на даче Борис кинул её малодушно в печь, он понял, что действительно болеет, и имя его болезни — страх.