Те, кого выбирают совы

Земля развернулась.

Не треснула, не разошлась по шву — она именно развернулась, как разворачивают то, что слишком долго держали сложенным. И люди начали падать — не все, не сразу, но падали, и в этом не было ни крика, ни суеты. Просто тело, отпущенное вниз. Просто пространство, забравшее то, что ему причиталось.

Я был нигде. Я был везде где смотрел. Меня не было — и всё же я был, и это противоречие висело в воздухе как запах грозы, которой ещё нет, но которая уже решила прийти.

Совы выходили из фасадов.

Из тех барельефов, мимо которых ходят годами и не видят — каменные крылья над входами, застывшие профили над окнами, украшения без смысла на зданиях без памяти. Камень теплел. Потом дышал. Потом отпускал. Они поднимались без усилий — без единого взмаха, просто вертикально, медленно, с достоинством существ, которые давно знали об этом дне и не торопились.

Некоторых из падавших они забирали. Или спасали. Между этим не было разницы — здесь слова теряли свои края.

Женщина карабкалась на птицу.

Большую, неподвижную. Карабкалась руками, коленями, всем телом — с той упрямой точностью, которая не знает слова "невозможно", только слово "ещё". Птица ждала. Или не ждала — просто стояла, как стоит то, что больше одного человека.

Потом женщина застыла.

Юбка приподнята. Жёлтое по бедру — медленно, без стыда, как течёт всё живое когда перестаёт притворяться. Я приблизился — не телом, взглядом, тем единственным что у меня было. Раздвинул. Хотел видеть — не обладать, не брать, именно видеть, знать как это — когда тело существует без извинений, когда нужда выходит наружу и называет себя своим именем.

Но внутри была тишина. Запечатанное. Письмо без адреса.

Я читал его пальцами и не находил слов.

И вот тогда она повернула голову.

Не ко мне — туда, где я был. Туда, где меня не было. Глаза её скользнули по пустоте и остановились — на секунду, на половину секунды — именно там. Она не удивилась. Она просто знала. И отвернулась — обратно в своё застывание, в своё жёлтое, в своё одиночество посреди конца света. Как будто присутствие невидимого было здесь обычным делом. Как будто в такие ночи всегда кто-то смотрит — тот, кого не видят.

Другая лежала.

Дышала, и это было важнее всего остального. Вокруг неё было жёлтое — тёплое, солёное, живое. Я не отвернулся. Здесь не было места отворачиваться — здесь всё было равно реальным, равно честным. Губы плотные, узкие — как будто тело не решило ещё, пускать или нет. Лобок влажный, солёный, пахнущий тем, чем пахнет земля после дождя и плоть после усилия. Не красиво. Не отвратительно. Просто — есть. Просто — живое.

Я перевернул её. Проник глубже — туда, где тело уже не притворяется ничем.

Потом — люди.

Много, каждый сам по себе. Один — с добрым лицом, незнакомый — протянул хлеб. Молча. Хлеб лежал в ладони тяжелее чем должен был — тяжелее своего веса, тяжелее муки и воды из которых был сделан. Я проглотил не жуя, и что-то внутри сжалось — не от голода, от понимания, что больше никто ничего не даст. Что это — всё. Потом посмотрел на него — он стоял в отдалении, и на лице было что-то виноватое. Но вина была его собственной, старой, не про хлеб и не про меня. Просто человек нёс своё. Я увидел это случайно — как видишь в чужом окне силуэт и понимаешь: там тоже живут. Тоже несут.

Улица была тёмной.

Кто-то кричал — слова растворились раньше чем дошли. Остался только звук, только температура чужого страха. И тут они появились.

Четыре.

Первый — форма без имени, собранная из того, из чего не собирают. Не человек, не зверь — что-то между, слепленное из ночи и старого ужаса, верхом на тёмном коне. Второй — хуже. Третий — тише. Четвёртый нёс литовку. Обычную, какой косят траву по утрам пока роса. Лезвие чистое. Это было хуже всего — что чистое. Что никакой злобы, никакого торжества, просто инструмент в руках того, для кого это работа. Давняя. Привычная.

Они двигались как движется неизбежное.

И тут второй замедлился.

Совсем немного — на полшага, на долю мгновения. Голова его повернулась — не к людям, к пустоте рядом. Туда, где я был. Туда, где меня не было. Он не остановился. Не указал. Просто — почувствовал. И двинулся дальше, как двигается то, что не останавливается ни перед чем — но теперь я знал, что знаем мы оба. Что в этом видении у меня нет укрытия. Что невидимое не значит — в безопасности.

Я поднялся.

Не взлетел — поднялся, как поднимается взгляд когда смотреть прямо уже невозможно. И оттуда, сверху, смотрел вниз — на улицу, на четверых с их деловитостью и чистым лезвием, на падающих и на тех кого несли совы, на женщину которая видела меня и отвернулась, на мужчину с чужой виной, на половину статуи которую я так и не нашёл целой.

Всё это происходило одновременно. В одну ночь. На одной улице.

Конец не приходит — он просто оказывается уже здесь. Земля разворачивается. Одни падают. Других уносят. Кто-то делится последним и несёт свой стыд. Четверо делают своё — без злобы, без спешки, с чистым лезвием.

А ты смотришь вниз.

И один из них уже знает о тебе.